— А у тебя есть дети?
— Да. Две дочери. Одна в Москве, разведена с мужем. Другая в Лондоне, муж — дипломат. У меня трое внуков.
— Я бы хотела познакомиться с твоей дочерью.
— Я познакомлю.
— Она не догадывается, что у тебя есть я?
— Наверное, догадывается, но эту проблему мы с ней никогда не обсуждаем.
За их спинами послышался шум гравия. Людмила обернулась. Водитель, который привез их сюда, показал на часы.
Они приехали в санаторий, где снималась встреча советского разведчика и офицера из Люфтваффе на приеме у немецкого промышленника. Разведчик должен был передать сведения о том, что Германия буквально на днях может напасть на Советский Союз. Еровшин подошел к режиссеру.
— Похоже на то, как это было в сорок первом году? — спросил режиссер.
— Да, — подтвердил Еровшин. — У вас хороший художник по костюмам.
Художник по костюмам, молодая женщина, которая родилась через пять лет после окончания войны, смущенно улыбнулась.
— На местной студии хороший набор костюмов этой эпохи.
— Не оправдывайтесь, вы — замечательный художник.
Женщина посмотрела на Еровшина почти влюбленными глазами. Он еще действует на женщин, подумала Людмила с явным беспокойством. Теперь, когда он один, с ним надо чаще встречаться.
— Прогоните этот эпизод, — попросил Еровшин режиссера. — Я хочу почувствовать атмосферу.
— Атмосферу я создам на монтажном столе и в том ателье, когда зазвучит музыка, все оденется шумами, — снисходительно объяснил режиссер.
— И все-таки, — настаивал Еровшин.
— Репетиция! — скомандовал в мегафон режиссер. — Все по местам!
Массовка задвигалась. Лакеи разносили подносы с шампанским.
— Фонограмму! — скомандовал режиссер.
Начались танцы. На переднем плане танцевала пара: молодые, белокурые. Они это делали удивительно слаженно.
— Это сто двадцать седьмой кадр, — пояснил режиссер Еровшину и протянул ему режиссерский сценарий.
Людмила заглянула через плечо Еровшина. В сценарии были помечены все кадры, указаны общие, средние, крупные планы, их метраж.
— Замечания есть? — спросил режиссер.
— Да, — ответил Еровшин.
— Вы это можете сказать массовке, — разрешил режиссер.
Еровшин взял мегафон.
— Внимание! — Он отдал команду так отрывисто и четко, что массовка мгновенно затихла. — Все вы — лучшие люди Германии. Аристократия. Все вы знакомы друг с другом. Многие с детства. Улыбайтесь! Улыбайтесь. Улыбайтесь. Аристократы умели улыбаться.
«Эсэсовский офицер», крупный красивый эстонец, поднял руку совсем как на школьном уроке.
— Я вас слушаю, — обернулся к нему Еровшин.
— Я — оберштурмбанфюрер, я тоже должен улыбаться?
— Обязательно! Вы танцуете с баронессой, хозяйкой дома. Кто вы такой? Эсэсовец. Значит, из мясников или лавочников. Немецких аристократов в СС почти не было, как и русские аристократы предпочитали не служить в жандармерии. Для вас — большая честь танцевать с баронессой. — Еровшин опустил мегафон и, понизив голос, сказал режиссеру: — Я бы заставил его пробежать метров пятьсот, чтобы он пропотел. И пусть танцует потный, красный — с баронессой все-таки танцует. Он — плебей, и он не должен танцевать так хорошо. Хорошо танцевали армейские офицеры, их этому учили, а эсэсовцев ничему не учили.
— Но они были серьезными противниками, — возразил режиссер.
— Нет, — не согласился Еровшин. — Абвер был серьезным и профессиональным противником, а эсэсовцы не успели стать профессионалами. Они просто гребли широкой сетью. Я возьму сценарий и сделаю свои пометки. Вы этот кадр будете снимать до конца смены, еще часов пять?
— За сегодня не управимся, — признался режиссер.
— Может быть, мне остаться и посмотреть? — спросила Людмила.
— Это малоинтересно, — заметил Еровшин. — Вначале они будут снимать эту танцующую пару — наверняка лауреатов какого-нибудь бального конкурса. Потом переставят свет на этого эсэсовца с баронессой. И каждый раз по три-четыре дубля.
— Откуда ты все это знаешь? — удивилась Людмила.
— Я уже консультирую девятую картину.
— И об этом ты мне никогда не рассказывал!
— Ты меня не спрашивала. Я предлагаю поехать в старый город, там много симпатичных кафе.
Людмила согласилась. Они пообедали в ресторане гостиницы «Виру», потом ходили по старому городу.
— Ты не любишь эстонцев? — поинтересовалась Людмила.
— Наоборот. Они упорные, самолюбивые, правда, немного провинциальные.
— Они что, провинциальнее москвичей? — удивилась Людмила.
— Конечно, — подтвердил Еровшин. — Эстонцы зациклены на своей принадлежности Европе. Они закомплексованы. Это признаки провинции. У меня много друзей среди эстонцев. А этого парня из массовки в эсэсовском мундире я оборвал потому, что он напыщенный дурак. Для него эсэсовец — представитель высшей расы. Он, вероятно, был еще мальчиком во время оккупации Эстонии. И эсэсовец для него — власть. А мы — оккупанты, азиаты.
— Но мы не захватили Эстонию!
— Ни ты, ни я Эстонию не захватывали, — уточнил Еровшин.
— Они нас не любят, — вспомнила Людмила свою туристическую поездку в Таллинн. Когда они о чем-то спрашивали эстонцев по-русски, те отвечали по-эстонски.
— Нас не за что любить, — ответил спокойно Еровшин.
