Но Изабелла уже уснула. Катерина проснулась около двенадцати ночи. Позвонила Александре.
— Мама, что случилось? Я уже всех обзвонила. Мамочка, приезжай скорей. Я уже решила морги обзванивать.
— Я жива. Никто не звонил?
— Гога не звонил.
— А кто звонил?
— Родион Петрович.
— Ты его послала?
— Пока нет. Отложила до твоего правдивого рассказа.
— Приеду — расскажу.
Катерина сварила себе крепкого кофе, выкурила сигарету. Изабелла продолжала спать. И академик спал в своем кабинете, укрывшись старым пледом.
Катерина тихо вышла. Ехала она нормально, со средней скоростью, зная по опыту, что милиция в основном обращает внимание на тех, кто едет или слишком быстро, или слишком медленно.
Подъехав к дому, посмотрела на свои окна — в них горел свет. А вдруг он пришел, подумала Катерина. Ее встретила сонная Александра.
Катерина сбросила плащ и прошла в свою комнату. Александра обиженно заметила:
— Когда задерживаешься, надо звонить.
— Ты звонишь, когда задерживаешься?
— Я тебя не понимаю.
— Я тоже, — ответила Катерина. Александра села рядом с ней и ужаснулась:
— От тебя пахнет водкой!
— Коньяком, — ответила Катерина.
— Ты вела машину в таком состоянии?
— Нет, машина меня вела.
— А почему ты хамишь?
— Я отвечаю, как обычно отвечаешь ты.
— Может быть, поговорим? — предложила Александра.
— Я не хочу.
— А я хочу услышать о своем отце.
— Он не твой отец.
— Но ты же сама меня с ним познакомила.
— Это он хотел, чтобы я познакомила его с тобой.
— А ты что, не уверена, что он мой отец?
— Я уверена в противоположном.
— Ты не хочешь со мной разговаривать?
— Ты сегодня очень проницательна.
Обиженная Александра ушла в свою комнату. Утром Катерина не встала. Впереди было три дня праздников. Ей стало все безразлично. Она подумала, что надо позвонить парторгу и уточнить, нет ли проблем с рабочими на праздничную демонстрацию. Раньше те, кого выдвигали на демонстрацию, считали это честью для себя, а в последние годы рабочие отказывались идти, возникали конфликты. А, пусть разбираются сами, равнодушно подумала она и снова заснула.
Александра тоже спала, встала к полудню и обнаружила, что мать спит и завтрак не приготовлен. Она, помня вчерашний разговор, сказала весело и заботливо:
— Доброе утро, мамочка! Мы будем завтракать?
— Я не буду, — буркнула Катерина.
— А что бы поесть? Холодильник пуст. Нет даже яиц.
— Сходи купи, — ответила Катерина. — Извини, я хочу спать.
Сквозь сон Катерина слышала, как Александра раздраженно гремела посудой на кухне, потом сильнее, чем обычно, хлопнула дверь.
Катерина засыпала, просыпалась от телефонных звонков, ее поздравляли знакомые и подчиненные. Она благодарила, поздравляла в ответ и вешала трубку. Она ждала, что позвонит Гога, но он не звонил. Может быть, уехал за город? А если он никогда не позвонит? И она вдруг поняла, что у нее кончилась жизнь. Нет, она еще будет лет пятнадцать ездить на комбинат, потом уйдет на пенсию. Александра выйдет замуж и переедет к Никите. Катерина случайно услышала, как они обсуждали эту проблему. Никита считал, что Александра должна переехать к ним — они с матерью жили в трехкомнатной квартире. Александра предлагала совершить сложный обмен: разменять их квартиру и квартиру матери Никиты на одну двухкомнатную для них и по однокомнатной для матерей. Александра уже решала ее судьбу. А что? Ее жизнь прожита, и она доживет в однокомнатной.
Катерина встала вечером, открыла банку рыбных консервов, достала коньяк, налила половину стакана и выпила. От того, что она не ела целый день, опьянела мгновенно, снова легла и тут же уснула.
На следующий день было седьмое ноября. В десять часов она включила телевизор. Прозвучали кремлевские куранты. На экране возникла Красная площадь. На Мавзолей поднимались руководители партии и правительства. Брежнев стоял в центре. Его показали крупным планом. Неподвижное, застывшее лицо. Не жилец, подумала Катерина. Об этом она думала и в прошлом году, и в позапрошлом. А он все жил.
Она посмотрела парад. Прошли военные академии, училища, проехали ракетные установки, потом началась демонстрация. Несли портреты Брежнева, портреты членов Политбюро. Операторы показывали оживленные лица демонстрантов, в какой-то из колонн представителей трудящихся шли рабочие ее комбината.
Катерина прошла на кухню, вылила в стакан остатки коньяка, выпила, нашла плавленый сырок и стала медленно его жевать.
— Пить начала? — услышала она голос Александры.
— Почему начала? Я отмечаю праздник. Сейчас с утра сто миллионов мужиков в России перед завтраком для улучшения настроения пропустили по полстакана.
— Но ты же не мужик!
— Но я выполняю мужскую работу. Руковожу огромным комбинатом, таскаю картошку, выбиваю ковры, ремонтирую стиральную машину, вбиваю гвозди, сверлю дырки дрелью, зарабатываю на семью. Я веду мужской образ жизни и свободное, тем более праздничное, время имею право провести тоже по мужскому образу и подобию.
— Коньяк кончается, — предупредила Александра. — Побежишь за следующей бутылкой?
— Пока не побегу. Есть еще кубинский ром, портвейн и бутылка водки. На два дня праздников мне хватит.
