— Тогда, — резко сказала Катерина, — в будущем, уж будь любезен, без моего разрешения силовые методы не применять.
— Но тогда и ты учти на будущее, — тихо и медленно произнес Гога, — если еще раз ты когда-нибудь позволишь себе разговаривать со мною в таком тоне, то я здесь больше никогда не появлюсь. Заодно уж знай, что решать я всегда буду сам, и вообще запомни, что старшим в доме буду я. На том простом основании, что я мужчина и вся ответственность за вас теперь на мне.
— Мать, — заметила Александра, — пока я не вышла замуж и за меня никто другой не взял ответственности, я согласна.
— Прости, — сказала Катерина Гоге. — Я так за тебя переволновалась, ведь тебя же могли избить. Прости, я больше не буду.
— Пожалуйста, — попросил Гога, — никогда не повышай на меня голоса. Когда на меня повышают голос, я зверею.
— Не буду. Я всегда тебе буду улыбаться.
— Ну, всегда не надо, — смутился Гога.
— Не надо всегда, — согласилась Катерина. — От улыбок появляются морщины.
И тут позвонили в дверь.
— Это только к тебе, — сказала Катерина. — Я никого не жду.
Александра пошла открывать дверь.
— Здравствуйте, — услышали Катерина и Гога мужской голос в передней. — Я к Катерине Александровне, а вы Александра?
— Да, я Александра. Проходите. Мы ужинаем.
Александра и Рачков вошли на кухню. В руках у Рачкова был букет из трех астр — такие продавали в переходах метро, и коробка конфет.
— Здравствуйте, — сказал Рачков.
— Здравствуйте, — ответил Гога. Катерина промолчала.
— Катерина Александровна, — обратился Рачков, — вы меня представите или мне представиться самому?
— Это Рачков, — произнесла наконец Катерина, — Родион Петрович, телевизионный оператор из Останкино. Мой давний знакомый. Настолько давний, что, встретив, не узнал.
— Но, может, это не его вина, — предположила Александра. — Может быть, ты так изменилась?
— Ну, не настолько, чтобы не узнать…
— Фактор неожиданности, — объяснил Рачков. — Я и предположить не мог, что вы достигли таких высот.
Катерина смотрела на Рачкова, но ничего не отвечала. Пауза затягивалась.
— Может быть, коньячку? — предложил Гога.
— С удовольствием, — ответил Рачков.
Гога достал коньяк. Рачков посмотрел на этикетку.
— Армянский. Лучшие коньяки — армянские, — сказал Рачков.
— Это легенда, — заметил Гога. — В Армении есть и хорошие, и плохие коньяки. В Грузии есть очень хорошие коньяки и в Азербайджане тоже.
— Мусульмане не могут делать хорошие вина, у них нет традиции, — снисходительно пояснил Рачков.
— Традиции — это хорошо, — сказал Гога. — Но есть еще и передовые технологии.
Катерина слушала мужчин и лихорадочно соображала, что она должна сделать сейчас, в эти минуты, иначе будет поздно. Рачков обязательно заговорит о передаче, о телевидении, тема хорошего и очень хорошего коньяка быстро исчерпается. И он вспомнит, как снимал ее на галантерейной фабрике и сейчас, на комбинате. Единственный выход — попросить его уйти, может быть, выгнать, но Гога тоже может уйти с ним. И Рачков ему все расскажет. Надо что-то предпринять, думала Катерина, хотя почему она должна что-то скрывать? Раньше боялась признаться, что она простая работница, а сейчас — что директор комбината. Она отвлеклась и не услышала вопроса Рачкова. Все смотрели на нее и ждали ответа.
— Что? — спросила Катерина.
— Вам понравилась передача? — переспросил Рачков.
— Да, — односложно ответила Катерина, пытаясь придумать, куда бы повернуть разговор от телевидения.
— Мне очень понравилась, — добавила Александра, — особенно когда оператор подсмотрел, как женщины поспешно подкрашивают губы, чтобы быть в кадре красивыми. Мать, по-моему, была суховатой и очень напористой.
— Вы не правы, — возразил Рачков, — Катерина Александровна была просто прелестна.
— Какая передача? — удивился Гога. — Тебя что, снимали на телевидении?
— Да ерунда! — отмахнулась Катерина.
— Почему же ерунда? — возразил Рачков. — Передача отмечена как лучшая на неделе. Я был на летучке. Вы очень понравились нашему руководству. А главный редактор, выступая, назвал вас образцом современного руководителя. Уже решено сделать о вас документальный фильм. У вас замечательная биография — от простой работницы — до директора комбината…
— Кто директор-то? — не понял Гога.
— Катерина Александровна, конечно, — объяснил Рачков.
Гога посмотрел на Катерину, она опустила глаза.
— Да, конечно, — сказал Гога и спросил у Рачкова: — А вы давно на телевидении работаете?
— Скоро серебряный юбилей буду отмечать.
— Значит, вы у самых истоков стояли? — заинтересовалась Александра.
— Ну, не то чтобы у самых, но тем не менее вовремя разглядел, что телевидению принадлежит будущее. А со временем оно просто перевернет жизнь человечества. Не будет газет, журналов, книг, кино, театра…
— А что же будет? — удивилась Александра.
— Телевидение. Одно сплошное телевидение!
— Газеты, может быть, — согласилась Александра. — Кино тоже, все сейчас смотрят фильмы по телевидению и, у кого есть, на видео. Но литература?! Никогда!
— А вот вспомните мои слова через двадцать лет!
