Москва - столица полностью

А спор с Апполинарием Васнецовым волей-неволей приходилось продолжать. Крыльца, самые нарядные, в самых богатых московских домах, — они никогда не выходили на улицу, да и не были видны толком с нее. Дома отступали по возможности в самую глубину двора. Впереди размещались хозяйственные постройки, огород, ставился колодец с обычным для Москвы журавлем, копался погреб под невысокой, меньше метра, насыпью. Об удобствах думали мало. Иногда, если донимала сырость, копали дренажные канавы — по стенкам плетень, сверху жерди, — делали деревянный настил для прохода. Хозяева побогаче часом тратились и на специальную хитроумную мостовую. На земле крепились в виде деревянной прямоугольной решетки деревянные лаги, а образовывавшиеся квадраты плотно забивались сучьями и землей. Главное же было — все это хозяйство надежно отгородить от других, спрятать от любопытных глаз. Отсюда и вставали вокруг каждого двора плотные высокие ограды, реже — плетни, чаще — крутые островерхие частоколы. Чтобы дивить улицу, прохожих — об этом никто и не думал.

На чем-то надо, непременно надо было остановиться. Воскресить целую Москву ради одного художника — не много ли, не бессмысленно ли? Но дело было уже не в одном Станиславе Лопуцком — в том совершенно новом представлении об облике времени, без которого по-настоящему нельзя было представить и современного искусства. Если перед нашими глазами как живые встают средневековые улочки Амстердама и Гааги, Схевенингена и Брюгге, если без них невозможно ощутить хотя бы Рембрандта с его жизненной трагедией или даже Вермера Дельфтского с невозмутимо уложенным потоком его жизни, то как можно говорить о нашем XVII столетии без его действительного реального воплощения!

Положим, те же московские частоколы. Для археологов они — своеобразный ориентир во времени. В домонгольский период тонкие — из кольев толщиной в три-четыре сантиметра, — они с годами приобретают прочность, настоящую несокрушимость маленьких крепостей. Уже в конце XIV в. в Китай-городе встают дыбом леса еловых бревен в двадцать — двадцать пять сантиметров толщиной. Под стать им делались и ворота — глухие, со сложным железным подбором. И не раз приходилось стрельцам штурмом брать по царскому указу провинившихся бояр, которых за частоколами защищала к тому же целая армия вооруженных и на все готовых холопов. Общих между дворами оград не существовало. Каждый огораживался сам по себе, а между частоколами оставлялись обязательные промежутки «вольной» земли в два — два с половиной метра шириной. Служили они и для прохода, служили и вместо сточных канав для всякого рода нечистот. Поставить частокол было большим событием и тратой, хотя сколько-нибудь значительными размерами те давние московские дворы, вопреки представлениям Васнецова, не отличались.

Само собой понятно, существовали дворы боярские, с вольно раскинувшимися службами, «огородом», даже собственной церковью. По-видимому, это под их впечатлением Павел Иовий Новокомский, написавший книгу о посольстве Василия Великого государя московского к римскому папе Клименту, и мог восхищаться количеством зелени в городе. Он утверждал, что сады имелись при каждом доме — «как для пользования, так и для удовольствия». Казалось бы, куда дальше — слова современника. Но в том-то и дело, что речь у Павла Иовия шла обо всех без исключения домах. Да, розысками археологов установлено, что наиболее распространенный земельный надел под двором в Москве в XVI в. (не говоря о XVII!) — всего-то две нынешних сотки. И вот на этих сотках местилось и хозяйство, и дом, и... сад. Обязательно сад, с несколькими яблонями и грушами, хоть одной непременной сливой, кустами белой, черной и красной смородины, травой «барщ», которую секли в похлебку и свежей, и квашеной, огурцами, тыквами и многими другими «произрастаниями».

Столичная теснота? Но и в таких далеких от столицы городах, как Устюг Великий, в те же годы наделы под дворами были нисколько не больше. Жили, например, здесь на улице Здыхальне три брата-иконника и имели под своим общим хозяйством пять соток. На улице Выставке такой же иконник располагал полутора сотками, а на улице Клин их собрат по мастерству имел и того меньше. Просто такой была жизнь в любом европейском средневековом городе.

Двор Станислава Лопуцкого, вся обстановка его жизни — с ними, пожалуй, неясностей не оставалось. В искусстве живописца современники не видели никакого чуда и ценили его как мастерство любого хорошего ремесленника. Числился Лопуцкий «жалованным», — значит, получал к денежному окладу еще и «кормовые», выдававшиеся зерном и овсом. В XVII в. москвичи уже перестали их подсеивать на своих дворах, как бывало до монгольского нашествия, — от тех времен сохранились в московской земле двузубая соха и серп. Теперь они покупались на специальных торгах зерном, мололи же хлеб домашним способом, чаще всего на ручных жерновах.