Москва - столица полностью

Плата продовольствием полагалась и за хорошо выполненную работу. Принес Лопуцкий в Оружейную палату «чертеж всего света» — карту мира, и за это выдается ему пуд с четвертью муки ржаной, два ведра пива, ведро меду. Отличился художник в обучении учеников — «что он учеников учит с раденьем и мастерства своего от них не скрывает, и впредь тем ученикам то его ученье будет прочно, дать государева жалованья... 10 четей муки ржаной, 3 чети круп овсяных, 5 ведр вина, 2 пуда соли». А были среди этих учеников и живописец Иван Безмин, и не менее известный талантливый скульптор Дорофей Ермолин. Жизнь художника упорно и неотделимо сплеталась с жизнью города и объяснялась ею. Получал он в награду зерно, домашнюю птицу, но никогда не давались ему овощи. Чем-чем, а ими москвич обеспечивал себя сам — каждый сажал тыкву, огурцы, капусту. Многие подсевали лен и коноплю. Никогда не встречалось в выдачах и простое мясо — говядина. Коров, свиней, лошадей, овец, коз на тесных московских дворах держали множество. Не давал Кормовой дворец «жалованным» простой рыбы — ее было много в городе, как свежей, так и копченой. По Москве-реке и Яузе повсюду стояли рыбокоптильни.

Все рисуется в XVII в. необычным. Творчество художника — в документах о нем говорят только пуды зерна и аршины ткани. Материальные блага позволяют судить, ценился ли тот или другой художник современниками. Лопуцкого, несомненно, ценили, не хотели терять. Его наградили даже редкой для тех лет наградой — парой нарядных кафтанов «для того, что он, Станислав, с польскими послы в Литву не поехал». Видно, уже не тянуло Лопуцкого в родные места, видно, до конца почувствовал себя москвичом.

И разительный контраст. Сколько лет надо было проработать и «заслужить» художнику, чтобы удостоиться «дачи» на кафтан, зато кафтаны регулярно шились для... Спасской башни Кремля. Дело в том, что украшали башню четыре скульптуры — «болваны», одетые в суконные кафтаны из самой дорогой ткани. Солнце и непогода одинаково легко расправлялись с ними, вот и появлялись в документах Оружейной палаты постоянные записи: «Сделано на 4 болвана однорядки суконные, а сукна пошло английского разного цвета 12 аршин». Кстати, отсюда напрашивается вывод — были «болваны» натуральной величины: ровно три аршина получал на кафтан и Лопуцкий. Но при всем уважении, которого добился художник, нажить пресловутых «палат каменных» он не успел. Спустя два года после приезда послов, в 1669 г., наступает самое страшное — болезнь, тяжелая, затяжная, и Лопуцкий почти сразу оказывается без средств к существованию, тем более что хотел он лечиться у ученого лекаря и пользоваться лекарствами из аптеки. В его челобитной отчаяние и надвигающаяся внутренняя сломленность: «Служу я, холоп твой, тебе, великому государю, с Смоленской службы верою и правдою, а ныне, я, холоп твой, стал болен и умираю и лежу при смерти для того, что нечем лекарю за лекарство платить». И это едва ли не единственные собственные слова живописца о самом себе.

Художнику могло помочь полугодовое, уже им заработанное жалованье, но его не торопились выдавать. На свадьбу, на обзаведение хозяйством это делалось руководством Оружейной палаты охотно — тогда перед мастером лежала целая жизнь. Какое могло быть сравнение с изработавшимся хворым человеком! И вот уже та же Марьица Григорьева просит о вспомоществовании на похороны мужа. В этом ей отказано не было: Лопуцкий получил свои последние двадцать рублей.

А двор «в Земляном городе, близ Арбата» — он тоже скоро потерял связь с именем художника. Может, Марьица Григорьева поспешила его продать, хотя это и значило лишиться крыши над головой. Скорее всего, он с ее смертью поступил в казну, чтобы быть переданным в пользование другому мастеру. Закрылась последняя страница в жизни Лопуцкого, а вместе с ней и неожиданно прочитанная страница истории Москвы.

Сомнений не оставалось. Посольство в Константинополь должно было ехать, переговоры с оттоманской Портой становились неизбежными перед лицом год от года возраставших притязаний турецкого султана. Впрочем, на этот раз кроме обычного дипломатического розыгрыша, который предстояло провести одному из самых талантливых дипломатов времен Алексея Михайловича — боярину Ордыну-Нащокину, посольство могло рассчитывать и на очень существенную помощь скрытых союзников. Могущественная торговая компания купцов из Новой Джульфы обращалась к своим соотечественникам-армянам, жившим под властью султана, всеми доступными им средствами содействовать успеху русских дипломатов. Да и как могло быть иначе, когда на московского царя — единственного — возлагалась надежда, что поможет в освобождении давно потерявшей независимость и разделенной Армении.

Неизвестный художник. Царь Алексей Михайлович. XVII в.