Москва - столица полностью

В том, что, судя по переписи, гусельник Богдашка и рожечник Ивашка с Драчовой (Трубной) улицы так и не отстроили после Смутного времени своих дворов, не было ничего удивительного: мало ли как складывались у людей после таких передряг судьбы. Но вот почему не восстанавливали своих домов и другие московские гусляры и рожечники? К середине века остается их в городе совсем немного. Может, решили уехать из Москвы, может, не сумели заработать нужных денег и из хозяев дворов превратились в «соседей», «подсоседников», а то и вовсе «захребетников», как назывались те, кто пользовался домом на чужой земле, частью снятого внаем дома или жил в одном помещении с хозяйской семьей. К тому же бессемейных — бобылей было в то время в русских городах множество, иногда больше половины мужского населения.

Но как бы там ни было, верно одно — спрос на такого рода музыку в Москве явно падал. Зато все больше становится среди городовых музыкантов «трубников», которые играли не на каких-нибудь примитивных инструментах, но... на гобое и валторне.

Сегодня и гобой, и валторна связываются для нас с симфоническим оркестром. В XVII в. таких оркестров еще не существовало. Создавались большие или меньшие по составу ансамбли инструментов. В их составе усовершенствованная валторна была применена итальянским композитором Дж. Б. Люлли только в 1664 г. Примерно в то же время совершенствуется и гобой. Иначе говоря, Московия полностью разделяла с Западной Европой увлечение всеми музыкальными новинками.

Независимые, достаточно зажиточные — у каждого свой двор, некоторые на военной службе — так называемые «трубники рейтарского строю» имелись в каждом полку задолго до появления музыкантов Преображенского и Семеновского полков при Петре I. Чаще всего «трубники» «кормились с горожан». Были среди них признанные виртуозы — «трубные мастера». Были специалисты-педагоги, у которых жили ученики. Для духовиков была создана и первая государственная музыкальная школа — «государев съезжий двор трубного учения», памятью о которой осталось название переулка у Садовой-Кудринской площади — Трубниковский.

Переписи сохранили еще одну, казалось бы, несущественную подробность, которая, тем не менее, ярче любых примеров говорила, каким уважением пользовались среди остальных музыкантов именно «трубники». Гусельников и рожечников называли всегда уничижительными именами, без отчеств и тем более фамилий. Органисты заслуживали полного имени, но и только. Зато «трубников» величали обязательно по имени и отчеству, а нередко и фамилии. Такую честь в XVII в. надо было заслужить.

«Трубников» охотно приглашали из-за рубежа — способ познакомиться с новой музыкой, с совершенствовавшимися инструментами, с модной манерой исполнения. Ради этого не скупились на плату, чтобы задержать хоть ненадолго и тех музыкантов, которые приезжали в составе самых пышных посольств. «184 (1675) году ноября в 2 день указал великий государь иноземцев музыкантов Януса Братена да Максимилиана Маркуса, которые остались на Москве после цесарских посланников, — записывается в делах Посольского приказа, — ведать в Посольском приказе и дать им своего великого государя жалованья в приказе: стяг говядины, две туши баранины, пол-осьмины круп овсяных да им же давать поденного корму и питья ноября с 1 числа нынешнего с 184 году, покамести они на Москве побудут, по калачу да по хлебу двуденежному, по шти чарок вина, по 4 крушки меду, по 4 крушки пива человеку на день и денег пять алтын в день». Шестьдесят рублей в год — такому жалованью могли только позавидовать самые известные царские жалованные иконописцы, не исключая и прославленного Симона Ушакова.

А вот рожечники продолжали исчезать. В 1730 г. их уже нет ни в Москве, ни в окрестных селах. Несмотря на строжайший, грозивший всеми карами приказ Анны Иоанновны, их удастся разыскать для потешной свадьбы всего только четырех, да и то «в летах». Гусельники к этому времени останутся только в числе придворных музыкантов. Городские переписи забудут об этой профессии.

Понял сразу: это конец. Хоть отчаянно делал все, что подсказала последняя надежда. Летописцы скажут: заскорбел главною болезнию. Может, и так. Только голова не отказала. Сознание не мутилось. Хворей за всю жизнь не знал. Лекарей не допускал. Обходился травами. Семьдесят лет — велик ли век для монаха!

Пятого марта слег. Спустя десять дней соборовался и посвятился елеем. Полегчало. Не могло не полегчать. Как у всех. Шестнадцатого распорядился «за спасение души своей и ради облегчения от болезни» подать милостыню. Во все московские монастыри женские и девичьи. Игуменьям и старицам. Кроме Воскресенского, что в Кремле, и Алексеевского в Чертолье. Кремлевский — царицын: негоже. Алексеевский стал тюремным двором для женщин-узниц. Для Тайного приказа. Пытошным. Там и на дыбу подымали, плетьми били, да мало ли. Федосью Морозову — строптивицу проклятую — тоже. Урусову Евдокию...