В буфет поднялись актеры и сам режиссер. Он - с отстраненным лицом, и оно совсем несовместимо с тем, что он держит в руках: тарелка с жареной картошкой и куском мяса, завернутым в рулет.
- Я понимаю, что нельзя не есть, но для меня всегда это вопрос: вы только что были в прошлом веке и по лицу видно, что не вернулись, но при этом картошка, мясо. Вас не смущает?
- Да... Навэрно... Я пришел сюда потому, что они (показывает в сторону поваров) с утра у меня брали заказ. Ну нэ знаю... Если бы не они, я бы пошел на бульвар... по дороге, навэрно, что-то съел, а может, нет...
- Про что ваша "Мария Стюарт"?
- Про двух женщин.
- Женщин или королевских особ?
- Простто про женщин.
- А на чьей стороне ваши симпатии - Марии или Елизаветы?
- Сейчас набираю симпаттии к Эльжбете. К Марии симпаттии сразу возникают: она - женщина, в тюрьме... Поэтому я исключил пэрвый акт, гдэ она в затточении. Нэ надо зрителю все знать досконально. Чтобы любить, совсем нэ обязательно все знать. А с другой стороны - они, бабы - такие заразы. Но с ними нужно что-то такое мужское сделать.
- Ну не вступать же с артистками в личные отношения?
- Этто другое. Я нэ хочу артистку. Я хочу женщину, котторую придумал. Я ее слепил, поэттому хочу ее. Театр - это такой сэксодром, поэттому сюда так тянутся мужчины. Казалось, иди в инжэнэры. Нэт, идут в театр. Они любят то, что вот-вот...
- Римас, легко или трудно работать с артистами "Современника"?
- Нэт, нэ трудно. Но они нэ открыты, то есть нэ открыты миру, потому что нэ расщепляют то, что за ними стоит.
И дальше Туминас развивает свою теорию о том, что: 1. Все артисты любят делать то, что хочет публика; 2. Театр - это не сговор сцены с залом, а борьба; 3. артист должен звучать на сцене, как орган, раскрыв в себе голоса матери, деда, родных и ни в коем случае не возвышаться на сцене. И, наконец, 4. Конфликт на сцене не главное, что движет действие.
- Интересно, что вы против всего, чему учили вас в ГИТИСе.
- Да. Я учился в ГИТИСе у Туманова, но все врэмя бэгал на Бронную, на репетиции Эфроса. Когда дэлал отрывки в институтте, то их называли эфросятиной.
Римас спохватился, что слишком разболтался. Убежал - "навэрное", в XVI век, разбираться с Марией Стюарт, ее сестрицей Елизаветой и их мужским окружением.
Четвертый акт
Берли - артист Михаил Жигалов - на сцене жжет бумагу и бросает ее в корыто. Ведро над головой раскачивается, как маятник Фуко. Режиссер Туминас обожает огонь на сцене. В своем спектакле "Маскарад", которым он потряс Москву два сезона назад, он такой пожар развел, что обслуга Вахтанговского, где играли спектакль, ходила в панике с брандспойтами наперевес. Огненные страсти только выдают горячую натуру литовца - с виду тихого, ироничного омута. О, кто знает, какие черти водятся в нем!
Если верить реквизиторам, то в Туминасе водятся олимпийское спокойствие, ироничность и классное чувство юмора, на которое всегда у артистов есть свои штучки.
- Вот на одной репетиции случай был, - говорит зав. реквизиторским цехом Маша. - В сцене свидания Марии и Елизаветы в парке атмосфера так накалилась, что в воздухе искры сверкали. Вдруг Римас говорит Марине Мстиславне и Лене (Нееловой и Яковлевой. - М.Р.): "Знаете что, обнимитесь!" Все от неожиданности остановились. Потом Мария с Елизаветой обнялись, и Марина Мстиславна такое сделала...
Все, кто есть в тесной реквизиторской, хихикают.
- Что сделала-то?
- Ну, неудобно сказать... В общем, движениями изобразила розовые отношения.
Очевидно, в тот момент, когда оскорбленная в лучших чувствах Елизавета неожиданно пустила в рисунок лесбийскую краску, в зале все полегли, как деревья на ветру.
И еще режиссер очень ценит реквизит, полагая, что он помогает артисту. Поэтому мужчины на сцене таскают тяжелые мешки, а Марина Неелова несет на вытянутых руках поднос с бокалами из металла, что ей явно нелегко дается, и она ступает с ними осторожно, как по льду.
Сегодня тихий художник энергичен. Он злится:
- Никто ничэго нэ понимает!
Неелова, как детскую коляску, качает стул, на котором стоит корыто. В корыте горят письма.
Елизавета: Вся цель ее - быть женщиной, и этим
Она завоевала всех мужчин.
- Стул, стул качайтте, а ты, - приказывает режиссер артисту Древнову, берись за края корытта двумя пальцами и дуй на пепел.
Артист дует, пепел взлетает серым облаком .
- Ты пепел, а не готовность к действию.
Артист Юшкевич зачем-то начал спорить. Режиссер посоветовал ему отправляться в антрепризу и...
И тут случился конфликт, которого художник так не любит. Художник взорвался.
- Сейчас нужны те люди, а не вы. Они уже говорят, а вы им не позволяете. Себя тащите за собой. Вы мне нэ интэрэсны. Вы дома интэрэсны (пауза), навэрное.
У всех ощущение тупика. Всех отпустили на перерыв. Римас закинул голову на скрещенные пальцы рук, уставился в потолок. Неелова закурила, и они тихо начали обсуждать, что там за словами. А через несколько минут сцена всеобщего тупика сменится всеобщим весельем.
