Он достал из портфеля несколько фотографий и, сверяя с записанными на обороте номерами, разложил их на столе. Две фотографии, как заметил Мариссель, были совсем старыми, пожелтевшими. Черил рассматривала снимки с детским любопытством.
— Вы знаете этого человека? — резко спросил Вессель. — Учтите, что все ваши ответы заносятся в протокол.
Эдер склонился над столом.
— Конечно, — сказал он. — Это Ганс. До войны он работал в детском приюте Ахенхоф.
— Вы его видели во время похорон госпожи Шарф?
— Думаю, что его.
— Такой ответ меня не устраивает, — произнес недовольно Вессель. — Посмотрите еще раз.
Эдер не стал больше разглядывать фотографии. Он сидел очень прямо и смотрел Весселю в глаза.
— К сожалению, господин следователь, я не могу выразиться определеннее. Я видел его буквально несколько секунд, его лицо мелькнуло в толпе и исчезло. Не могу поручиться, что это он.
Вессель сложил фотографии в портфель.
— Это фотографии одного и того же человека. Его зовут Ганс Райнфранк. Вы правы, господин Эдер, он действительно работал в приюте. В сорок четвертом был посажен в концлагерь. После войны оказался в психиатрической клинике. В период ремиссии выпущен. Устроился в Кельне в столярной мастерской, но пробыл на свободе меньше года. Совершил тяжкое уголовное преступление: убил доктора Манфреда. Специалист по врачам! — иронически добавил следователь. — Неделю назад освобожден из тюрьмы. И сразу же совершил новое убийство. Наша юридическая система страдает излишним либерализмом, — с явным сожалением завершил следователь.
— Я знал доктора Манфреда, — как всегда коротко заметил Эдер.
Мариссель с интересом посмотрел на Эдера. Он уже понял, что Эдер знает много больше, чем говорит.
— Он был известным человеком в Кельне, — сказал Вессель. — Я слышал о его трагической гибели. Варварское, ничем не мотивированное убийство человека, представляющего самую гуманную профессию. Я затребовал дело из архива и пролистал его. Этот Ганс Райнфранк просто дегенерат и садист.
— Он объяснил тогда, почему убил Манфреда? — поинтересовался Эдер.
Вессель небрежно отмахнулся:
— Он отказался отвечать на вопросы, да и вряд ли он способен сформулировать хотя бы одну мысль. Его схватили на месте преступления, так что его желание или нежелание давать показания значения не имело.
Вессель собрал свои бумаги в пухлый портфель.
— Сегодня парень сумел уйти от нас, но, думаю, скрывается где-то поблизости. Отсиживается у кого-то из друзей. Сейчас мои люди пытаются установить его старые связи. Наверняка тут есть кто-то, кто ему помогает.
— Он не был здесь с сорок четвертого года. Какие у него могут быть друзья? — возразил Эдер. — Да он и не умел разговаривать с людьми. Молчал, даже когда к нему обращались. Правда, дети в приюте его любили.
— Какие-то контакты есть у всех, — проговорил веско следователь. — Вот вас же он знает, например, верно?
Следователь кивнул полицейскому, и они вышли.
— Необъяснимые бывают повороты в жизни, — сказал Мариссель. — С одной стороны, безобидный паренек, которого любят несчастные дети-калеки, с другой — беспощадный убийца.
— Почему он убивает врачей? — спросила Черил. Она молчала, пока следователь не ушел: побаивалась холодного взгляда Весселя.
— Частично я отвечу на ваш вопрос, — произнес Эдер. — Доктор Манфред одним из первых среди врачей Кельна вступил в национал-социалистическую партию и СС. Он занимался проведением в жизнь закона о предотвращении появления потомства с нездоровой наследственностью. Ганс был психически нездоров, он подпал под действие этого закона, и его стерилизовали. Так что, вероятно, это была месть доктору Манфреду за боль и унижение.
— В некоторых европейских странах в начале века тоже были приняты законы о стерилизации, — заметил Мариссель, — но обычно требовалось согласие пациента или родственников. В те времена евгенику повсюду понимали примитивно, и задачу улучшения наследственности решали хирургическим путем.
— Ужасно, — промолвила Черил и зябко повела плечами. — Как хорошо, что у нас в Америке ничего подобного не было.
— Увы, Черил, — проговорил мягко Мариссель, — это было почти везде. В Калифорнии закон о стерилизации тоже существовал, но применялся редко. Когда стали очевидны жестокость и бессмысленность таких мер, его отменили.
— Но не в Германии, — сказал Эдер. — Напротив, здесь все подобные идеи только расцвели при нацистах.
Эдер принес целую папку со старыми газетными вырезками: он сохранил их с тех пор, как преподавал историю.
Закон о предотвращении появления потомства с нездоровой наследственностью был принят вскоре после прихода нацистов к власти — 14 июня 1933 года.
Первый параграф закона гласил, что носитель наследственного заболевания может быть стерилизован хирургическим путем, если можно ожидать, что его потомки будут страдать тяжелыми физическими или психическими недугами.
