Солнце стоит высоко и припекает, когда мы проезжаем мимо Старого Монастыря Урсулинок, массивного здания, которое возвышается за высокими стенами и скульптурными изгородями. По словам папы, этот монастырь старше Соединенных Штатов. Со слов мамы, здесь появились американские вампиры. Или, по крайней мере, легенды об этих самых вампирах. Очевидно, девочек — подростков прислали сюда из Франции, и они прибыли в Новый Орлеан бледные и изможденные, сжимая в руках ларцы — шкатулки. В этих самых шкатулках находились их пожитки. Но мифы разрастались до тех пор, пока люди не поверили, будто это были не ларцы, а самые настоящие гробы, а следовательно сами девушки — нежить. Пока мама и папа рассказывают, я держу одну руку в кармане, крепко сжимая стеклянный глаз и жду, жду, жду и жду. Но я не ощущаю ничего странного, за исключением зова Вуали. Может, я должна ощущать облегчение. Но я ничего не чувствую. Вместо этого, я ощущаю себя человеком, у которого перехватило дыхание и не хватает воздуха.
* * *
Я знала, что рано или поздно мы окажемся здесь. В самом наводненном привидениями месте в Новом Орлеане. Мы стоим перед особняком ЛаЛори, глядя на приземистое каменное здание во всю ширину квартала.
— Знаете, — произносит Джейкоб, — а я только начал думать, что с точки зрения привидений, этот город не так уж и плох.
Я смотрю на дом. В нем три этажа, вместо обычных двух, как принято в Квартале, и он как будто нависает над более низкими зданиями, подобно тени, несмотря на бледно-серый цвет камня. И я вздрагиваю, несмотря на жару.
Я бывала в Мэри Кинг-Клоудз, где людей замуровывали прямо в стены, пока они еще были живы. Я бывала в парижских катакомбах, где просто миллион костей. Местах, где прошлое просачивалось сквозь Завесу, и из-за нее доносились голоса и звуки. И даже будучи на улице, я понимаю, что это одно из таких мест. И внезапно, я понимаю, что предпочла бы встретиться лицом к лицу со смертью, нежели войти внутрь.
Парадная дверь находится в стороне от тротуара, это белый склеп под каменной аркой, вход закрыт черными железными воротами. Кончики перекладин острые, словно стрелы, и туда вовсе не тянет войти.
Прочь, будто бы доносится из здания.
Я оглядываюсь по сторонам, почти надеясь на визит Эмиссара, но по-прежнему, никаких признаков его присутствия, в это самое время Лукас вынимает ключ из кармана и отпирает дверь, наружу просачивается затхлый воздух. Я вспоминаю историю Адана в самый первый день, о звонке, раздавшемся в доме, хотя там никого не было. И я знаю, что это была история о приведениях, которую рассказывают вместо реального ужаса, из тех, что рассказывают о месте после того, как на них видели привидения, вместо тех, что объясняют, как именно те приведения там появились.
— В прошлом Нового Орлеана множество теней, — говорит папа, — но эта одна из самых мрачных. Его голос низкий и строгий каждый раз, когда он говорит на камеру.
Мы переступаем порог, и Завеса хлопает пологом передо мной. Волна ненависти, боли и страха настолько острая, что у меня выходит весь воздух из легких. Лара втягивает воздух, и, судя по всему, она тоже чувствует всё это. Давление от разрухи. Гнев мертвых. Дым выжигает мне глаза, хотя в прихожей холодно и пусто, а в ушах слышен тяжелый ритм, словно чьи-то костяшки стучат по дереву.
— Мадам ЛаЛори была светской львицей, — говорит мама без своей обычной жизнерадостности, — а еще серийной убийцей. В то время по всей стране свирепствовали ужасы рабства, ЛаЛори выделялась огромным размахом в своей жестокости.
Лукас смотрит в мраморный пол, его руки сжаты в кулаки.
— Всё всплыло наружу во время одной из вечеринок, — говорит папа. — Начался пожар, который быстро распространился по всему дому. Все вовремя выбрались, по крайней мере, они так думали. И всё же из горящего дома доносились голоса, — он тяжело сглатывает. — Даже после того, как пожар был потушен, они слышали мольбы и глухой стук кулаков. Когда пепелище остыло, они поняли почему.
Он опускает взгляд.
— ЛаЛори держала рабов запертыми на чердаке.
Желчь подступает к горлу.
— Когда начался пожар, у них не было возможности спастись.
Джейкоб вздрагивает. Рука Лары взметнулась ко рту. Завеса колышется, готовая затянуть меня внутрь, а я сопротивляюсь изо всех сил, потому что не смогу посмотреть в лицо тому, что окажется по ту сторону, и на этот раз к Эмиссару это не имеет никакого отношения.
— Некоторые события настолько ужасны, — говорит мама, — что пропитывают саму суть места. Они окрашивают его прошлое, настоящее и будущее. — она обводит рукой вокруг себя. — Это дом гнева. Так и должно быть. Мадам ЛаЛори так и не наказали за чудовищное преступление. Она и её муж бежали во Францию, оставив после себя боль и несправедливость. — Мама делает глубокий вдох, словно ныряльщик, и ступает по темному коридору. Но я не готова следовать за ними.
Я испытываю облегчение, когда Лукас возникает передо мной.
— Вам следует уйти, — тихо говорит он. — Здесь не место для…
