— А они… знают обо мне? — Спросил я, чувствуя, как сжимается грудь при мысли о том, насколько глубоким я был секретом в жизни Гвана. Но меня не могла не заинтересовать идея о том, что где-то есть Гвандедушка и Гванбабушка. Не то чтобы я собирался называть их так, конечно. Конечно же, нет. Точно нет, это было бы так же нелепо, как и имя Гван. О боже, они же выбрали для него это имя — что, черт возьми, я должен был об этом думать? Готов поспорить, у них тоже ужасные имена. Типа Краст и Джедвин.
Он посмотрел на меня, нахмурившись. — Нет, не знают.
— Ах, вот оно что, — сухо сказал я, холодно рассмеявшись. — Не смог заставить себя рассказать им о твоем маленьком постыдном недоразумении, да, Гван?
— Дело не в этом, — твердо сказал он. — Это твой выбор, хочешь ли ты, чтобы они знали. Я не отниму у тебя ни одного из этих решений.
— Да что ты? А как же тогда ты лишил меня выбора, какие отношения у нас с тобой будут, когда мы впервые встретились? Как получилось, что ты позволил мне обращаться с тобой как с чертовым клиентом в клубе? — Зашипел я, содрогнувшись от воспоминаний. О боже, воспоминания. Слишком часто я вспоминал, как делал грязные предложения о том, чтобы он оседлал мой член, или о том, чтобы я опустился на колени, чтобы отсосать ему. Однажды я вставил в рот «Тома Коллинза» соломинку в виде члена и сказал, чтобы он пососал ее, как хороший мальчик. Почему он тогда ничего не сказал? Это казалось
Щеки Гвана вспыхнули ярче, и он опустил глаза в землю, когда его охватил стыд. — Я хотел. Очень хотел. Но я думал, что ты скажешь мне уйти, я боялся, что ты не захочешь видеть меня в своей жизни. А мне было так приятно быть ее частью, Джей-Джей. Я никогда не воспринимал весь этот флирт всерьез, это просто твой рабочий образ. И ты проделал такую огромную работу, доведя его до совершенства.
— Не смей делать мне комплимент по поводу того, как хорошо я умею обрабатывать клиентов. Я слишком часто, блядь, тыкал в твою сторону своим голым членом, Гван. Ты знаешь, как мне сейчас чертовски неловко из-за этого?
— Мне п-просто нравилось смотреть твои выступления, — пробормотал он, заикаясь и качая головой, даже его уши порозовели, точно так же, как у меня, когда я волновался. — Ты так прекрасно танцуешь, правда, это дар. И мне плевать на твоего Вилли, Джей-Джей.
— О боже, — я поморщился. — Не называй его так.
— Извини, твой пенис, — поправил себя он.
— Нет, это, блядь, еще хуже. Боже, Гван. — Я отвернулся от него, откусывая огромный кусок от своего мороженого, чтобы попытаться отвлечься, и, думаю, это помогло, потому что у меня замерзли мозги, и все мое лицо исказилось, пока я боролся с этим.
— Извини, — повторил он. — Может, есть более подходящий термин? Что-то более современное? Твоя мама часто использовала слово «член», тебе оно больше нравится?
Я отшатнулся от упоминания моей матери и слова «член» в одном предложении, и Гван посмотрел на меня извиняющимся взглядом, как будто пожалел, что произнес эти слова. Так какого хрена он это сделал?
— Винкл? — попытался он, и я умер внутри. — Или я слышал, как молодежь иногда использует термин «Длинный Шерман»…
— Мы можем просто сменить тему? — Потребовал я, и он быстро кивнул.
— О чем бы ты хотел поговорить? Есть ли что-то, что ты хотел бы узнать обо мне?
— У тебя ведь нет… какой-то неизлечимой болезни или чего-то в этом роде, не так ли? — Спросил я, и во мне поднялась паника. — Ты же здесь не для этого, правда? Чтобы сказать мне, что ты умираешь и что у меня есть твои смертельные гены, и я тоже умру.
— Нет, Джей-Джей, — сказал он, нахмурив лоб. — Почему тебе так трудно поверить, что я здесь просто потому, что хочу узнать тебя? Что я скучал по твоей матери каждый день с тех пор, как уехал из Сансет-Коув, и что я тысячу раз пожалел о том, что не был рядом, пока ты рос?
Мое сердце яростно забилось, когда я признался в правде, и мои следующие слова стали моей погибелью. — Потому что это несправедливо. Потому что если это правда, то я лишился отца без всякой на то причины.
Он замолчал, сожаление отразилось в его глазах, так похожих на мои, и я снова разозлился.
Я поджал губы. — С другой стороны, если бы ты был здесь, если бы ты действительно хотел нас, это, вероятно, все равно не продлилось бы долго. В конце концов, ты бы все равно ушел.
— Почему ты так говоришь? — спросил он с обидой в голосе, и я посмотрел ему прямо в глаза, обнажая свою душу.
