— Вы приедете? Я имею в виду, на лошади?
— Нет-нет, я пешком, тут всего ничего.
— Так я же еду домой, — ее предложение прозвучало вполне по-деловому, — зачем же вам идти пешком?
Он внимательно посмотрел на нее и тихо согласился:
— Спасибо. Пойду надену пальто.
Пока он ходил наверх, женщины ни о чем не разговаривали. Вернувшись, Роберт нагнулся и поцеловал тетю:
— Теперь ни о чем не беспокойтесь, я буду приходить как можно чаще, а там, смотришь, и он встанет на ноги. И не беспокойтесь о мастерской, Тим на месте и присмотрит за всем. Что касается помощи по дому, — он скорчил гримасу, — то дверь не закроется, пока Нэнси не в доме. — Он рассмеялся. — Только не забудьте, не давайте ей рта раскрывать про меня.
Алиса похлопала его по руке:
— Ты у меня шалун, — и повернулась к Агнес: — Он такой насмешник.
Агнес не обратила внимания на эти слова и еще раз вежливо попрощалась.
Он помог ей сесть в двуколку, потом забросил назад бумажный мешок, который вынес с собой из дома, при этом скинув с кожаного сиденья пакет с коричневой шляпкой. Взявшись за вожжи, Агнес обернулась к нему. Их глаза встретились.
— Извините, — сказал он, потянувшись назад, чтобы засунуть шляпку обратно в пакет.
Только, когда лошадь тронулась и они подъехали к дому Паркинов, он понял, что за ними наблюдают — у ворот стояла Нэнси, и он хорошо видел выражение ее лица, казалось, она состарилась на несколько лет. Он сидел с другой стороны коляски, но, проезжая мимо нее, слегка наклонился в сторону Агнес за ее спиной и подчеркнутым жестом притронулся к козырьку шапки. Потом выпрямился и застыл с усмешкой на лице.
Он понимал, что глупее вещи не придумать, но не мог отказать себе в этом, особенно после того, что случилось вечером первого дня Нового года, когда Нэнси подослала к ним мать — объясняться.
От Агнес не ускользнуло скрытое значение его жеста. Прощаясь с тетей, он упомянул какую-то Нэнси. В таком случае, это и есть упомянутая им персона. Не сподобился ли он утешать еще и ее? Что за глупость она сделала, пригласив ехать домой вместе. Что, если их видели? А их, конечно, видели! Впрочем, он своего рода грум, конюх, так что ничего страшного.
Они проехали молча почти милю, и он все-таки сказал:
— Это было глупо, я знаю. Надеюсь, вы не слишком обиделись на меня за тот случай?
Она не спросила: «О чем это вы?» или, как нужно было бы выразиться более точно, согласно ее настроению: «На что вы намекаете?»
И он продолжил виновато объясняться.
— У нее поганый язык, у этой девицы, ей ничего не стоит опорочить человека. Был случай, когда я сказал ей прямо, что о ней думаю.
Почему она ничего не сказала на это? А что она могла сказать, не выдав своего особого интереса и не дав ему козыря в руки? О боже! Сидевшее в ней противоречие во весь голос кричало: «Да он не возьмет у тебя того, чего ты ему не дашь».
Снова они ехали в полном молчании, пока спокойно и своим обычным голосом он не задал вопрос:
— Могу я спросить кое-что?
Не поворачивая к нему головы и глядя прямо перед собой, она промолвила:
— Не представляю, существует ли на свете сила, способная помешать вам высказать то, что вы хотите.
Он ответил ей с ноткой досады:
— Вы ошибаетесь. Я не могу сказать то, что хочу сказать. Я никогда не могу сказать то, что хочу. А когда я считаю, что не буду говорить, то по-иному не будет, я ничего не скажу. Но сейчас я просто хотел сказать одну-единственную вещь: какая на вас красивая шляпка!
Она быстро замигала, почувствовав себя провинившейся школьницей. Почему она вечно создает из ничего проблемы?
— Спасибо, — сказал она, — и я так же подумала, когда увидела ее в витрине. Я не могла удержаться.
— Думаю, ни одна женщина не удержалась бы. Тем более это ваш цвет, очень симпатичный коричневый.
— Коричневый? — Она широко улыбнулась. — Зеленый.
— Зеленый?
— Да.
Она пристально посмотрела на него.
— Какого цвета мое пальто?
Он оглядел пальто от верхней пуговицы, наполовину закрытой маленьким бархатным воротником, до подола, спускавшегося до самых туфель, и ответил:
— Оно тоже коричневое, но другого оттенка.
— Оно голубовато-зеленое. Да вы не различаете цвета!
— Нет, не может быть. Я не различаю цвета.
Они рассмеялись, даже не заметив, что свернули на дорожку, ведущую к дому.
— Вы никогда не задумывались о цвете? — поинтересовалась она.
— Нет, вроде никогда. Все вещи черные или белые, коричневые или серые. Знаете, я почти всю жизнь имел дело с деревом, для меня все стволы деревьев разных оттенков одного, коричневого цвета, а сама древесина белая, но не совсем. Потом были корабли. А железо всегда кажется ржаво-коричневым.
— Как вы думаете, какого цвета цветы на моей шляпке? — Она наклонила голову, чтобы он мог видеть, и он, привстав, поглядел на фетровые цветы.
— Одни вроде бы блекло-белые, не чисто-белые, а другие... не знаю, как назвать... вроде бы голубые.
— Розовые и лиловые.
— Розовые и лиловые?
Они снова рассмеялись.
— И вам не приходило в голову, что вы не различаете цвета, что вы видите их совсем другими, чем они есть на самом деле?
