В мире, где прежний экономический уклад уступает место новому обществу, построенному на вкладе, доверии и достоинстве, жители Мозаики отправляются за пределы своих границ, чтобы взаимодействовать с теми, кто всё ещё живёт по старым правилам прибыли и власти. Каждая история — это отражение тихого столкновения ценностей: валюты против характера, собственности против предназначения, выживания против смысла — будущее встречается с прошлым в каждом отдельном разговоре.
На набережной Малекон, под аккомпанемент старого саксофона, сидел человек с необычным лицом.
Не иностранным — другим. Спокойным. Не ищущим, не просящим, не торгующимся. Он пил воду из фляги, сделанной из переработанных материалов, и смотрел на океан так, будто тот уже когда-то дал ответ на давно снятый с повестки вопрос.
— Эй, амиго, кофе? — окликнул его местный житель с живым лицом и в поношенных джинсах. — Один доллар, всего один доллар!
Житель Мозаики поднял глаза и кивнул.
— Хорошо. Один кофе. Без сахара.
Кубинец, привыкший к торгам и играм, удивлённо замолчал. Обычно туристы при упоминании «доллара» начинают торговаться, сомневаться. Этот же согласился спокойно, словно цена для него не имела значения.
Когда кофе был готов, житель Мозаики достал из кармана серый пропуск с голографическим треугольником.
— Это что ещё такое? — нахмурился продавец. — Мы принимаем только доллары. Без всей этой крипто-ерунды.
— Это не крипта. Это ID Мозаики.
— И что мне с ним делать?
Гость прикоснулся к экрану карты:
Имя: Рафаэль Дуэн
Социальный рейтинг: 740
Вклад в этом году: 312 часов
Сектор: Образование и городское планирование
Обменная программа: Карибская инициатива доброй воли / признана Банком Гаваны
Он нажал кнопку «Передать компенсацию», и на телефоне продавца всплыло уведомление:
«1.80 CUC получено на вашу карту. Обмен через MozaEx — без комиссии».
— Так ты что, волонтёр из будущего? — усмехнулся кубанец.
— Я просто живу в системе, где кофе не зарабатывается через прибыль — это результат доверия.
— То есть ты никогда не работаешь за деньги?
— Только когда система вокруг меня не готова признать ценность другим способом. Тогда я играю по её правилам. Но внутри — я не на продажу.
Кубинец приподнял бровь.
— И как же ты добываешь еду, жильё, отпуск?
— Я даю. Я вношу вклад. Я появляюсь для других. А система появляется для меня. Это не благотворительность. Не бартер. Это доверие — структурированное, измеренное и возвращаемое.
— Хм… — продавец задумался. — Здесь: если сегодня не поймаешь доллар — завтра не поешь.
— А у нас: если не поможешь никому — завтра в зеркало не посмотришь.
Оба замолчали. Один держал чашку. Другой смотрел на уведомление о первом клиенте Мозаики в Гаване.
Саксофон продолжал играть. Морской бриз нёс запах перемен.
Житель Мозаики сидел на скамейке и рисовал карту старых кварталов Гаваны — не для отчёта, не на продажу. Просто чтобы понять город, уловить его течение, его душу.
Перед ним остановился мужчина в очках Oakley, шортах Nike и с портативной колонкой, из которой гремела трэп-музыка.
— Эй, приятель, — сказал он с ярко выраженным американским акцентом. — Тут вай-фай есть?
Рафаэль поднял голову.
— Нет. Зато у меня есть карта.
Он улыбнулся и поднял лист бумаги.
Американец рассмеялся:
— Бумажная карта? Что это, 1998 год?
Рафаэль пожал плечами:
— Бумага не требует подписки.
Американец без приглашения плюхнулся рядом, потягивая из огромного стакана с колой.
— Ты местный?
— Нет. В гостях.
— Но ты и не американец.
— Верно. Скорее, уже постамериканец.
Американец прищурился:
— Это типа канадец?
— Нет. Я живу в системе, где ценность не измеряется в долларах. Мы зарабатываем репутацией, вкладом в общее дело, помощью другим.
— Подожди... то есть тебе не платят?
Он скривился.
— Ты делаешь всё просто так? Пахнет разводом, бро.
Рафаэль тихо усмехнулся:
— Мне всё возмещается. Просто не в валюте, которую можно превратить в яхты и NFT. Я получаю жильё, еду, отпуск, поездки — в зависимости от того, насколько полезен. От того, насколько помогаю другим расти.
Американец откинулся назад, растерянный и настороженный.
— Это не свобода. Свобода — это когда я сам решаю, что делать, и оставляю себе всё, что заработал.
— Свобода, — мягко ответил Рафаэль, — это не накопительство. Это выбор — какое влияние твое время оставит после себя. В нашем мире даже отдых и радость зарабатываются не за счёт того, что ты кого-то перекупил, а тем, что подпитал систему, которая тебя же и поддерживает.
— Звучит как социализм, нет?
— Нет, — сказал Рафаэль, спокойный, как море. — Не перераспределение денег. Перераспределение смысла.
Американец смотрел в упор, не понимая:
— Глубоко, чувак… Но я просто хотел пива и, ну, загулять.
Рафаэль кивнул:
— И ты можешь. В своей системе. А наша считает, что ради этого не стоит продавать душу.
Американец встал, закинул рюкзак на плечо:
— Ну, удачи вам с этим. А я останусь при зелёных, спасибо.
Рафаэль проводил его взглядом. В этом человеке было что-то грустное — не потому что он не согласился, знал Рафаэль, а потому что ещё не успел натерпеться настолько, чтобы захотеть чего-то большего.
За ужином Том почти не разговаривал. Стейк был хорош, пиво холодным, компания — привычной. И всё же что-то свербело в голове, как нитка, застрявшая в молнии. Что-то из Гаваны.