— Он и правда этого хотел, — тихо сказал Том. — Но система, в которую он верит, больше не может этого дать. Население сокращается. Издержки растут. Всё стало слишком сложным. Ты не можешь вернуть старое, если нет условий, которые его поддерживали.
Билл снял кепку и провёл рукой по редеющим волосам:
— А что будет, когда у него не получится?
Том посмотрел на тёмнеющее небо:
— Он не признает провал. Будет винить других. Скажет, что его саботировали. Оппозиция. СМИ. Иностранцы. Назовёт врага — и заставит всех поверить. Так всегда начинается.
— А если и это не сработает?
Том вздохнул:
— Тогда начнут меняться законы. Люди станут бояться говорить. Не потому что ненавидят свободу слова. А потому что боятся. И потому что больно признать, что поставили не на ту лошадь.
Билл долго молчал. Кресло качалось всё медленнее.
— Знаешь, — сказал он наконец, — я ведь просто хотел, чтобы всё снова стало нормально. Как в мои молодые годы. Когда работы хватало. Когда можно было купить дом. Оплатить учёбу ребёнку. Я же не за хаос голосовал.
Том кивнул:
— Ты голосовал за надежду. И трагедия в том, что нам нужна новая надежда. Пообещав, вместо нее подсунули это...
На телевизоре заиграла заставка экстренного выпуска. Ещё новости о войне. Ещё один виток тревоги. Билл даже не обернулся.
— Как думаешь, мы ещё можем всё это исправить? — тихо спросил он.
Поздний полдень заливал кафе мягким, тёплым светом. Снаружи над улицами Гаваны лениво плыла привычная летняя нега. Внутри Марисела наполнила стакан Рафаэля водой и села напротив, вытирая руки сложенной салфеткой.
— Я тут думала, — произнесла она, глядя в окно. — О том, о чём почти никогда не говорят.
Рафаэль поднял взгляд:
— О чём именно?
Она замялась:
— О Боге.
Он слегка кивнул, поощряя её продолжить.
Марисела вздохнула:
— Я всегда верила. Не из привычки — по-настоящему. Верила, что кто-то наблюдает, направляет, слышит…
Рафаэль опёрся локтями на стол:
— Ты не одна такая.
— Я не сомневаюсь, — сказала она. — Но… иногда я уже не понимаю, что значит — верить. Мы ведь столько узнали — о звёздах, о клетках, о прошлом… Иногда кажется, будто мир стал таким понятным, что в нём не осталось места для священного.
Рафаэль ответил мягко:
— Думаю, всё наоборот. Чем больше мы узнаём, тем глубже становятся тайны.
Он чуть подался вперёд:
— Знаешь, с чего начался переход от небольших родов к большим человеческим сообществам? — спросил Рафаэль.
— Нет, — ответила Марисела.
— С рассказчиков у костра, — сказал он. — Сначала это были просто истории о духах, тенях, громах и законах леса. Но однажды какой-то вождь понял: если рассказчик будет говорить, что духи стоят на страже его власти — люди станут слушаться даже ночью, когда никто не приказывает. И тогда рассказчику стали платить. Так появился союз власти и веры.
Он продолжил:
— В древних племенах жрецы играли важную организационную роль. Они помогали вождю управлять не личной силой — которой хватало максимум на десяток-другой человек, — а идеей. Страх перед проклятием, надежда на благословение — эти вещи держали племя вместе.
Рафаэль сделал паузу.
— Это был реальный поворотный момент в истории. Без религиозной структуры мы, возможно, так бы и остались в племенах по 10–15 человек. Но вера позволила объединять сотни, потом тысячи. Она связала людей там, где не хватало оружия и контроля. Не силой — а общим смыслом.
Марисела тихо размешивала кофе:
— А потом пришла наука.
Рафаэль не перебивал.
— Мы научились понимать небо, погоду, болезни… И всё старое стало казаться… маленьким. Словно мы переросли его.
Рафаэль слегка наклонил голову:
— Возможно, мы переросли форму. Но не потребность. Иронично, но это частая мысль среди тех, кто ценит логику. Они видят, как рушатся старые мифы — и думают, что из этого следует что рушится и сама загадка.
Он сделал глоток:
— Но представь существо настолько сложное и далёкое от нас, что никакой наш прибор не способен его зафиксировать. Разве не логично, что мы до сих пор его не нашли?
Марисела нахмурилась:
— Звучит как попытка обойти вопрос.
— А может, как уважение к нему, — мягко сказал Рафаэль. — Правда в том, что никто не знает. Ни те, кто уверенно говорят "Бог есть", ни те, кто так же уверенно утверждают "Бога нет" — ни у тех, ни у других нет доказательств.
Она внимательно посмотрела на него.
— Вера — это по-человечески, — продолжил он. — Кто-то верит в Творца. Кто-то — в чисто механическую Вселенную. Но и то, и другое —
Марисела откинулась на спинку стула:
— Значит, в это ты веришь?
— Я верю, что мы не знаем. И, может быть, так и должно быть. Может, сама тайна — и есть смысл.
Она выдохнула, как будто почувствовала облегчение:
— Пожалуй, именно это я и хотела услышать… Я всегда думала, что атеизм — это холод. Отрицание всего святого. Но ты прав: утверждение, что "ничего нет", — это тоже вера. Я об этом раньше не думала.