– послушайте-ка, мама, сколько же еще можно сердиться, ну, возьмите хотя бы пример с того же Ноя, который, надо думать, и сам в конце концов привык и приспособился, то есть научился смотреть на самого себя, как на небольшую часть Сложившихся Обстоятельств – во всяком случае, он не подавал виду и вел себя так, словно ничего особенного не произошло, или, вернее, что все, что произошло, произошло именно так, как и следовало, так что добродетель оказалось все-таки чем-то весьма и весьма платежеспособным, на чем можно было приобрести кое-что существенное, например, возможность дышать и плыть в то время, как все остальные уже давно захлебнулись и пошли на корм рыбам, – и тут, кстати, еще оставался вопрос, не помогло ли ему в этом именно отсутствие определенной профессии, потому что как не крути, а «праведник», если я не ошибаюсь, это вовсе не профессия, а, вероятно, все же почетное звание, нечто вроде заслуженного артиста, ну да, нечто вроде этого, но уж если вы так настаиваете, то отчего бы и нет? В конце концов, меня не слишком затруднит приобрести какую-нибудь пустячную специальность, – надеюсь, она украсит соответствующую графу лучше, чем этот безнравственный прочерк – например, я мог бы избрать своей профессией езду в общественном транспорте и стать пассажиром, к тому же, пассажиром с большой буквы, похоже, у меня к этому призвание (иначе, чем объяснить, что я словно прилип сейчас к своему рабочему месту и ни в коем случае не тороплюсь его покинуть?), – к тому же, это вполне почетно, потому что не каждый пассажир – Пассажир, и уж конечно, не все умеют отнестись к своим обязанностям с надлежащей добросовестностью, которая требуется в этом случае… Вот так бы и сидел, не вставая и не заботясь ни о чем, – во всяком случае, до той минуты, как на горизонте появится вестник с оливковой веткой в руке. Плыл бы, пока плывется, ускользнув на полчаса из-под власти Времени, которое, правда, самим своим отсутствием наводило на соблазнительную мысль о не знающем оглядки мужестве, которое, впрочем, больше походило на глупое бахвальство, не давая нам позабыть, что не стоило пренебрегать тем, что иногда обладало чудесной способностью превращать нас в людей, вырывая из-под власти закона причинности, отдав должное древним, которые упорно ставили мужество впереди всех прочих добродетелей, – например, впереди щедрости или сострадания, – хотя я подозреваю, что они делали это скорее оттого, что им легче было переносить бремя неизбежного, ведь каждая неизбежность имеет, конечно, свое собственное лицо. И получается, что жить и страдать в центре хрустальной сферы, подчинившись ее вечному круговороту, гораздо проще, чем сознавать себя мыслящим тростником, безнадежно затерявшимся где-то посередине бесконечного болота Вселенной. То-то и хитрый коринфянин, плюясь и вкатывая свой камень, мог с легкостью плевать в сторону Олимпа, ибо его мужество было действительно чем-то, что опиралось на плавное движение волшебного шара, который все же не покушался отнять у него самого себя, и кто бы из нас не захотел быть последней тенью в царстве вечного мужества, а не оставленным на волю ветра тростником?..
Жаль, конечно, не существовало на свете Музея Риторических Вопрошаний.
И тем не менее, кто бы стал сомневаться, сэр? Кто бы стал сомневаться, Мозес? Разве не все древние добродетели давно обернулись хорошо подогнанными масками, которые, правда, никто и не собирается снимать, пообвыкнув в них за три тысячи лет, к тому же нельзя, в самом деле, ходить среди себе подобных с таким вот беззащитным лицом, – это и неприлично, и опасно, – и тут не помогали даже сомнительные утешения вроде тех, что, по крайней мере, теперь мы знаем, чем отличаются друг от друга литература и жизнь: одна из них оказалась похожей на вполне сносный бал в институте благородных девиц, другая – на дом терпимости, где даже дверные ручки выглядели до смешного непристойно.
