Разворачивающаяся за стеклом цепь фонарей словно указывала направление движения. Перемежающиеся полосы света и тени пронизывали автобус, словно рентгеновские лучи, так что могло показаться, что он – только призрак, сквозь который можно видеть противоположную сторону дороги, к самому краю которой бесшумно подступила теперь бледная стена домов.
Неоднозначность вещей и понятий всегда казалась ему тем самым загадочным ключом, с помощью которого можно было бы попытаться проникнуть за запертую дверь. Неоднозначность и неопределенность, сэр. Позволю себе промолчать по этому поводу, потому что ты все равно пропустила бы все мимо ушей, которые даны тебе для того, чтобы слушать эти нехитрые ритмы, все еще привычно именуемые «музыкой», или задыхающийся ночной шепот, а вовсе не затем, чтобы разбираться в бессмысленных сплетениях вполне чужих тебе слов, намеков и умолчаний.
И тем не менее, Мозес.
И тем не менее, дружок.
Если бы мне вдруг случилось говорить перед всеми, здесь собравшимися, то, наверное, я бы напомнил им, в первую очередь, о том, что lex contradictionis не должен знать никаких исключений, не столько в силу своего дурного характера, сколько в силу своей печальной природы, которая обрекла его быть карающим судьей, лишающим наш мир какого бы то ни было смысла. И все же, – сказал бы я, удивляя присутствующих, – несмотря на это, другая реальность тоже явно была налицо.
Автобус, призрак, Ноев ковчег.
И все это в одно и то же время, в одной и той же точке пространства, что навевало на мысль: в конце концов, сэр, каждый получает только то, что он получает, не больше и не меньше. Один – железную коробку с двигателем внутреннего сгорания, а в придачу к этому – твердую уверенность в справедливой неизменности маршрута, тогда как другой – качающийся на краю света и ничего не знающий о завтрашнем дне Ноев ковчег, – а кто-то еще и туманную тень мчащегося по городу призрака, сквозь которого можно увидеть, при желании, противоположную улицу.
Каждому свое, сэр, – потому что, к примеру, Ноев ковчег – это приют для слабых, где нет места для обесцвеченных кисок, хотя вполне найдется место для этого, приклеившегося к поручню фавна, тогда как призрак – это надежное убежище, оберегающее от дурных снов и старых писем, перевязанных бечевкой и заброшенных куда-то на антресоли.
Не стоило спорить, кому от этого лучше, а кому не очень, потому что, как однажды выразился Ру,
Теплый полумрак салона.
Разрисованная синим фломастером спинка сидения.
Вновь на мгновение давшее о себе знать неожиданное чувство благодарности к этому приютившему его теплому замкнутому пространству.
Мир вновь остался за захлопнувшимися дверцами, потек серыми полосами за запотевшими стеклами. Ноев Ковчег, гонимый в неизвестность уже истлевшей надеждой. Ковчег, с палубы которого можно было смотреть только вперед. Прямо по курсу, сэр. Прямо в будущее, Мозес. И это несмотря на то, что само будущее тоже только подразумевалось, только постулировалось, только мерещилось, не давая никакой уверенности, никаких твердых гарантий, никаких обещаний. Но оглянуться – значило обречь себя на судьбу Эвридики, Мозес. Уж, кому, как ни тебе, сынок…
Исторический дождь, между тем, похоже, опять застучал по крыше автобуса.
На запотевшем стекле кто-то оставил след ладони. Словно отпечаток доисторического цветка на сером известняке. Сквозь его неровное очертание можно было рассмотреть, как проплывают мимо обломки прежней жизни, – так же проплывали они когда-то мимо Ковчега, царапая обшивку и вселяя в душу кощунственные сомнения.
Но даже несмотря на это, было приятно вдруг поймать себя на желании просто сидеть, подчинившись неизбежному ходу обстоятельств, – ибо давно уже было понятно, что все совершающееся, совершается помимо тебя, – во всяком случае, сейчас, здесь и с тобой – и при этом, видимо так, как оно и должно было совершаться, потому что, отчего же оно тогда совершается именно так, а не иначе, сэр? – вот аргумент, против которого вряд ли кто мог бы путно возразить.
В переводе на другой язык, это значило, вероятно, что мы –
только реки, смеющиеся над своими берегами и подмывающие основания мостов,
реки, которые иногда начинали течь вспять, приводя в отчаянье живущих на берегу,
реки, крадущиеся под покровом ночи, бесшумно скользящие мимо спящих городов, у которых не было будущего,
