– Она сказала: почему ты никогда меня не слушаешь?.. Верно?.. Почему ты меня никогда не слушаешь, Авигдор? Я думаю, она не хотела сказать что-нибудь неприятное. Просто хотела, чтобы ты почаще прислушивался к ней и ее словам. Потом она отвернулась к стене и умерла. Эти слова были ее последними словами. Ты помнишь?
– Да, – глухо сказал Авигдор, отвернувшись.
– Разве это не чудо? – сказал Шломо. – Ну? Какое еще тебе надо чудо, Авигдор?.. Говорят, что она была чудесная женщина, просто ангел… Эй, Авигдор… Ты меня слышишь?
Отвернувшись, Авигдор плакал, бесшумно слизывая катящиеся по усам крупные слезы.
– Прости, – Шломо положил руку на плечо Авигдора. – Похоже, я как-то не подумал. Прости, пожалуйста. Ведь прошло столько лет? Пять?
– Семь, – сказал Авигдор изменившимся голосом. – Ее уже нет со мной семь лет, Шломо. Иногда она приходит ко мне во сне. Случается, мы даже разговариваем, и я слышу ее голос.
Он громко всхлипнул и вытер слезы рукой.
– Вот видишь, – Шломо потрепал Авигдора по плечу. – Твоя Асанат на нашей стороне. Так чего же нам бояться?
Авигдор Луц, цирюльник с улицы Набиим, был первым, кто иногда стал называть Шломо Нахельмана Йешуа-Эмануэлем. Скорбь о безвременно ушедшей жене сделала его доверчивым и мягким, как кусок воска. Приход Машиаха обещал ему воскресение мертвых и бесконечное море счастья с его Асанат, в котором будут плескаться всю вечность те, кто намучился и настрадался на этой трижды проклятой земле.
«Мертвые вернуться, – сказал как-то Шломо, отвечая на вопрос Авигдора. – И поэтому нам, живым, надо прожить нашу жизнь так, чтобы они не спрашивали нас, когда вернуться, зачем они вернулись».
Конечно, Нахельман не сказал ему, что прежде, чем мы обнимем своих мертвых, нам придется самим пройти через все мыслимые ужасы и кошмары, – так, словно они служили входным билетом туда, куда мы все стремимся в своих мечтах, но где только один Всевышний знает меру страданий каждого и то, когда эти страдания закончатся, открывая перед человеком двери в Страну блаженства.
Не сказал он и того, что эти ужасы уже толпились на пороге, готовые в любую минуту обрушиться на беспутные головы учеников Шломо Нахельмана. И только Божья милость еще удерживала их, давая время одним – проверить свое мужество, а другим – укрепить свой слабый дух, о чем, пожалуй, можно было прочесть между корявых строк, которые с трудом выводил в своей тетради стальным английским пером когда-то неуловимый Теодор Триске.
Да, именно тетрадь Голема ибн Насра Маашера, неизвестно как сохранившаяся до наших дней, донесла до нас – кроме имени самого Голема и имени Авигдора Луца – имена еще десяти последователей Йешуа-Эмануэля, как будто готовых разделить с ним его судьбу и верящих, что эта судьба будет счастливее, чем их собственная.
Голем ибн Наср переписал их всех в конце тетради, пояснив со слов Шломо Нахельмана, что все они составляют вместе духовный образ Израиля, и каждый из них олицетворяет ныне одно из колен Израилевых, но какое именно – знает один только Всевышний, который откроет это в свое время. Кроме того Голем добавил от себя кое-где замечания, а также присовокупил к ним кратенькие характеристики, иногда очень живые и точные, что обличало в бывшем грабителе Теодоре Триске незаурядного психолога.
«
«
«
