Государь император тоже был где-то здесь, он прятался в кустах, его красивый темно-синий мундир и золотые пуговицы время от времени показывались между ветками вместе с его величественным обликом, – вот только с каждым годом этот облик становился все более расплывчатым и туманным, как и темно-синий мундир, так что иногда в его прорехах можно было разглядеть две сбитые крестом доски, как это делают у огородных пугал, с той только разницей, что обыкновенное пугало всегда молчало, а это, напротив, разговаривало и отдавало честь.
Впрочем, сны уже давно не досаждали Василию Кокореву, являясь привычным атрибутом его устоявшейся за много лет жизни, которая текла сама собой, от казни к казни, от экзекуции к экзекуции, текла в мелких хозяйственных заботах о том, например, чтобы получить новую веревку или новые плети, о чем он, обучившийся за много лет грамоте, писал своему непосредственному начальству, которое в ответ на эти просьбы всегда отмалчивалось, отмахивалось или сердилось.
– А ты поди-ка, повесь его на такой вот веревке, – жаловался он, тряся перед кем-нибудь ветхой веревкой, на которой, по его же словам, можно было «только собак вешать».
На должность палача Василий Кокорев попал, разумеется, не случайно, а волей обстоятельств, которые не то распоряжаются человеческой жизнью, не то сами являются следствием этой жизни, не понимающей ни себя, ни того, что происходит вокруг, ни того, что было или еще только будет.
История Василия Кокорева – пехотинца второго года службы – была такая же тоскливая, такая же безнадежная и унылая, как и эти бескрайние русские степи, непонятно зачем развернутые Творцом на сотни и тысячи километров, от которых хотелось немедленно бежать прочь, пока ты сам не потерялся и не растворился среди бессмысленных просторов.
В июле 1877-го года, уже после переправы русской армией Дуная, турки удачным маневром обошли несколько частей генерала Драгомирова и потеснили их отчаянной кавалерийской атакой, надеясь сбросить в Дунай и на их плечах вернуться на исходные позиции. Хотя эти действия и не имели никакого серьезного стратегического значения, однако на отдельных участках они выглядели весьма эффектно и заставили поволноваться и командование, и рядовых. В одной из атак турки захватили в плен сбившуюся с пути и заплутавшую в мелколесье роту пехотинцев, которую позже, до последнего человека, нашли убитой и непогребенной. По слухам, которые просочились от лазутчиков и местного населения, все пятьдесят шесть человек были казнены одним русским солдатом, который согласился совершить эти убийства в обмен на свою никчемную и никому не нужную жизнь. Уже позже называли имя этого солдата, и вся история стала медленно обрастать жуткими подробностями и деталями, сбивавшими с толку налаженное было следствие, которое, впрочем, все-таки твердо установило сам факт этого беспрецедентного убийства. Стало известно, среди прочего, со слов пленных, что турки были настолько удивлены готовностью Василия Кокорева – как звали этого убийцу – любыми средствами выторговать себе жизнь, что даже не стали требовать, чтобы он принял ислам, а сразу отослали его в Иерусалим, где отсутствие палача в это время обещало стать серьезной проблемой. И вот, очутившись через три с половиной месяца в иерусалимской тюрьме Кишле, рядовой 123-го пехотного полка Василий Кокорев стал верой и правдой служить агарянам, подвергая одних порке, а другим затягивая на шее петлю. И все это тянулось изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, – тянулось до сегодняшнего дня, который, конечно, тоже начинался, как обычно, с развода караула, с трубившего подъем трубача, со смеха и ругани солдат, с досмотра вновь прибывших телег со строительными материалами или провиантом, с появлением вольнонаемных, с руганью, с запаха каши, – одним словом, со всем тем, что было вчера и, наверняка, будет завтра, – этакий отработанный десятилетиями механизм, чьему плавному и всем понятному течению могли помешать только какие-нибудь исключительные, непредвиденные обстоятельства.
Вешали в Кишле просто, без затей, выбивая из-под осужденного ногой доску. И хотя Василий предложил в свое время некий механизм, способный слегка облегчить весь этот процесс, но его начальник только рассмеялся, взглянув с удивлением на этого русского, который вечно суетился и искал себе лишнюю работу, словно от этого зависела сама его жизнь.
По старой тюремной традиции Шломо Нахельмана привели три солдата. Руки его были связаны за спиной, а глаза закрыты черной лентой. Цепь на ногах слегка позванивала. Солдаты довели Шломо до эшафота и ушли, выполнив свою нетрудную часть работы.
– А вот и царь иудейский, – сказал Василий, не поднимаясь со скамьи.
Капитон негромко захихикал.
– Курить хочешь? – спросил Василий, повторив свой вопрос по-турецки.
– Я не курю, – ответил Шломо. Руки его, связанные за спиной, предательски дрожали.
– Это ничего, – Василий поднялся со скамьи. – Бог всех любит, и курящих и некурящих. Верно, Капитон?
– А то, – отозвался тот со своего места.
