– Давай, – Василий взял Шломо за плечи и легонько подтолкнул его к доске, по которой тот должен был взойти на самодельный эшафот. – Ножками-то шевели.
– Я солдат, – сказал вдруг Шломо твердо, по-немецки. – Я солдат и требую, чтобы меня расстреляли.
– И что – солдат? – сказал Василий, продолжая легонько подталкивать его в спину. – Тут у нас все солдаты – и я, и вот он, и кто хочешь. Потому что у нашего Бога все солдаты и куда Он захочет, туда их и шлет, понял что ли?
Это было сказано Василием тоже по-немецки, что было совсем не удивительно, потому что за много лет в тюрьме Василий научился понимать почти все европейские языки, а на некоторых мог даже сносно разговаривать, что, признаться, иногда довольно сильно его выручало.
– Молись лучше, – сказал Василий, у которого ни одна казнь не оставалась без молитвы. И сам же начал – с чувством и выражением – как будто это вешали его, а не какого-то никому не известного бедолагу, которому вдруг пришло в голову назвать себя царем иудейским.
– Отец наш небесный, да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет Твоя воля, как на Небесах, так и на земле, – читал он, думая одновременно о том, следует ли сразу вести сюда приговоренную женщину или разобраться сначала с теми, кому назначена порка. – Хлеб наш насущный даждь нам сегодня и остави нам долги наши, как и мы оставляем нашим должникам. И не введи нас во искушение, но избави от Диавола.
За время, пока читалась молитва, приговоренный обыкновенно доходил и останавливался на краю доски, после чего огромный Капитон быстро набрасывал на него петлю и обхватывал его на случай, если тот попытается вырваться.
И на этот раз все было так же как и прежде.
Капитон быстро накинул петлю на шею Шломо и сразу навалился на него, чтобы тот не сумел в случае чего вырваться.
Потом Шломо Нахельман услышал голос Василия, который всегда говорил одно и то же перед тем, как выбить из-под ног приговоренного доску:
– Надейся на милость Божью.
Минуту спустя, когда тело Шломо Нахельмана перестало, наконец, дергаться, Василий вновь негромко повторил, вызывая у Капитона глупую усмешку:
– Надейся на милость Божию.
Это звучало так, словно Василий и Капитон отправляли Шломо Нахельмана в далекое и опасное путешествие, в последний раз напутствуя его, прежде чем он скроется из глаз.
С другой стороны, багровое вздувшиеся лицо его с разбитыми губами и кучей ссадин на лбу и на щеках, похоже, говорило, что путешествие царя иудейского уже закончилось и, похоже, закончилось навсегда.
– Ишь, какой, – сказал Капитон, слегка толкнув висящего так, что тот тяжело качнулся, словно услышав сказанные Капитоном слова – единственные, которых он удостоился, уходя из этой жизни.
Потом они сняли тело и положили его на длинную, специально для этого приготовленную скамейку, с нее было легко переложить мертвое тело в ящик, который потом вывозили с территории тюрьмы и гарнизона.
– Пиджачок-то, глянь, ничего, – Капитон пощупал край пиджака.
– Возьми, – равнодушно сказал Василий, у которого этих пиджачков за время работы скопилось столько, что впору было открывать свой магазин.
– И чапицы, – продолжал помощник.
– А пускай, – Василию было давно уже ничего не надо.
Потом он смотрел, как помощник снимает с тела неудавшегося Помазанника пиджак и штиблеты убирает их в свой заплечный мешок. Он уже давно привык к беспомощности только что умершего человеческого тела, у которого заворачивались руки и ноги, отвисала челюсть и запрокидывалась голова, как будто кто-то и в самом деле покидал, наконец, это временное жилище, выстроенное из недолговечной плоти, не имеющей теперь никакой ценности.
Потом он вместе с Капитоном принес ящик, в котором вывозили тела из города, что тоже было самостоятельной и довольно трудоемкой процедурой. Второй ящик предназначался для женщины-красавицы по имени Рухма, которая отравила своего мужа и теперь рыдала во весь голос в своей камере, так что было слышно даже отсюда, – но Капитон предложил Василию попробовать ограничиться одним ящиком, благо, что эта самая Рухма была, к счастью, совсем небольшого росточка.
– Как-нибудь влезут, – сказал он.
– Посмотрим, – Василий подумал, что с одним ящиком они бы, конечно, очень упростили себе задачу. – Давай-ка, скажи им, пусть ведут.
– Обождем, может, – сказал Капитон, присаживаясь и доставая из кармана потрепанную колоду карт. Играть в карты категорически запрещалось, но запрещение это никто не соблюдал и даже начальник тюрьмы, говорят, часто играл в карты, закрывшись с офицерами на втором этаже.
– Обождем, так обождем, – согласился Василий, который тоже устал тащить этот тяжелый ящик и теперь думал о том, что если душа покидает после смерти тело, то она может легко заглядывать в чужие карты и каким-то образом передавать, то, что она видела тем, кто еще жив. Это было бы, пожалуй, величайшим мошенничеством, но, с другой стороны – крайне соблазнительно.
