– Спасибо, – сказал он старику-бедуину, собираясь откланяться. – Было очень интересно.
Между тем, старик-бедуин встал перед рабби Ицхаком, загородив выход.
– Святой песок, – сказал он, посыпая напоследок рабби Ицхака песком, который он брал из эмалированной кастрюльки. – Святой песок, который благословил сам Помазанник. Потому что там, где ступала его нога – царит чистота и святость.
– Да, да, благодарю, – рабби Ицхак почувствовал, как песок течет у него по плечам, груди и спине.
– Пожертвования приветствуются, – негромко сказал старик, забывая, что уже получил все возможное.
– Вот, возьми, – рабби Ицхак протянул старику купюру.
В конце концов – думал он, глядя на эту уносящуюся назад холмистую пустыню, которая казалась бесконечной, – в конце концов, История – это всего лишь дело случая, который случается, чтобы быть немедленно забытым, как бывает забытым все то, чего не коснулось Божие дыхание, которое, – иногда, – вдруг наполняет вещи и судьбы величайшим смыслом. И ты начинаешь различать, стоит только Небесам коснуться тебя, не спрашивая, кто же обладает таким острым слухом, зрением, осязанием, что мог бы без труда расслышать это Божественное дыхание, которое подобно запаху полевых цветов, легко теряется среди всех этих никчемных событий, случайностей и лишних разговоров, – среди этого непонимания, тщеславия, самодовольства и враждебности, этой боли и этого беспамятства, которое давно уже грозится стать последним.
Потом перед глазами рабби Ицхака возникла ослепительная, пылающая строчка, которая гласила:
Разумеется, это было сказано по поводу Истории, сэр. По поводу Истории, Мозес.
По поводу той самой Истории, которая давным-давно истосковалась по своему собственному смыслу, но все еще оставалась только делом случая, только сомнительной возможностью, только ни на что не годной фантазией, подкатывающей в наши сновидения под утро, чтобы рассказать нам, что надежды больше не существует.
«ГЕРАКЛИТ. ФРАГМЕНТ 40 ДК. «Многознание уму не научает, – говорит этот фрагмент, – а не то оно научило бы Гесиода и Пифагора, равно как и Ксенофана с Гекатеем».
Это значит, конечно, что искать следует не «это» или «то», а что-то совсем другое, все-превосходящее, единственное, – то, научающее «уму», в чем (или благодаря чему) все остальное раскрывает себя в своей истинности. Знание остального, каким бы обширным оно ни казалось – не «знание» в точном смысле этого слова, ибо в подлинном знании вещи, события, люди и звезды, время и пространство, и даже боги выступают в своем подлинном обличии, они поворачиваются к нам лицом, сохраняя верность и послушание тому единственному, в лоне которого они рождены, благодаря которому они предстают, как истинные, и о котором не перестают свидетельствовать самим своим существованием.
Не так многознание. Если не бояться идти до конца, то его следовало бы сравнить с вероломством и предательством. Вероломством, нарушившим священную изначальность договора, и предательством, предающим свои собственные корни и истоки. Не от этого ли вероломства, и не от этого ли предательства рушится небо и размыкается под ногами земля? Не здесь ли скрыта и тайна рождения самой метафизики? Не здесь ли зачинается она – пережившая Истину? И если так, не знаменует ли этот уход того единственного, которое мы ищем? И сам этот уход, уходящий прочь от мира, не делает ли он мир чужим, – и для нас, и для самого себя?
Многознание: встреча с миром в его покинутости, в его окаменевшем самодовольстве.
Есть ли о чем сожалеть, глядя на него? И не сама ли Дике, богиня правосудия, заставила Анаксимандра произнести пророчество, предрекающее гибель мира и его вещей: «из каких начал вещам рождение, в то же самое и гибель совершается по роковой задолженности».
Впрочем, ведь и сам Анаксимандр мыслил и говорил на языке метафизики. Быть может, поэтому эта справедливость, кажущаяся столь незыблемой, и не станет тем последним словом, которое нам доведется услышать. И слезы Гераклита – не вечны.
