Через два дня рабби Ицхака можно было видеть садящимся в такси в Восточном Иерусалиме и отбывающим в сторону Иерихона. Интифада еще не началась, и он легко нашел такси на небольшой площадке возле Старого города, но категорически отказался брать с собой попутчиков, убедив таксиста, что без сомнения оплатит все возможные издержки.
И вот теперь таксист немного нервничал, особенно после того, как пассажир – безобидный на вид старичок в широкополой шляпе – попросил его остановить машину прямо посреди пустыни, возле указательного столба под номером «10», прямо на виду у лагеря бедуинов, который отличался от прочих похожих стоянок высокой, в четыре человеческих роста, башней, выстроенной из больших картонных коробок «Мальборо» и «Кента», разрисованной цветными фломастерами, действительно чем-то напоминавшей христианскую колокольню, вроде колокольни церкви Рождества Христова или колокольни Спасителя.
Небольшой бедуинский лагерь у дороги, ведущей в Иерихо, не подавал никаких признаков жизни, а его пассажир, попросив немного обождать, исчез в одном из шатров и, похоже, не думал возвращаться назад. Так, во всяком случае, стало через какое-то время казаться обеспокоенному таксисту.
Между тем, в шатре происходило вот что.
На большом длинном столе, в самом центре его, стояла вместе с горящей свечой большая, увеличенная фотография Шломо Нахельмана, слегка раскрашенная фломастерами. Еще несколько фотографий стояли, воткнутые в песок большого песочного ящика, который был расположен на правой половине стола. Среди этих фотографий рабби Ицхак заметил знакомые ему фото бабушки Рахель, самого Шломо, дедушки Арьи и, конечно же, отставного военного инженера и везучего грабителя Теодора Триске, который был почему-то изображен с большой курительной трубкой, придававшей его лицу нечто морское.
Судя по всему, два бедуина в праздничных белых одеждах читали перед этой большой фотографией Йешуа-Эммануэля молитвы, а старик, взяв рабби Ицхака под руку, провел его к правому концу стола, намереваясь познакомить с находящимися там реликвиями.
– Вы приехали к концу службы, – сказал он, делая жест, требующий от рабби остановиться и не подходить ближе. – В следующий раз приезжайте до восхода солнца.
– Конечно, – сказал рабби Ицхак, рассматривая реликвии.
Их, к счастью, было совсем немного. Всего четыре.
Первая лежала под стеклом и представляла собой пару невообразимо древних мужских штиблет с оловянными пуговицами. Было видно, что в последний раз их надевали лет сто назад и теперь кожа на них потеряла первоначальный цвет и задубела. Из таблички, приклеенной к стеклу, можно было узнать, что эти штиблеты принадлежали когда-то Машиаху Йешуа-Эммануэлю, который носил их до того, как враги рода человеческого обрекли его на смерть.
Вторая реликвия – длинная веревка с петлей, на которой когда-то повесили Шломо Нахельмана – тоже лежала под стеклом и, похоже, была так же стара, как и штиблеты Машиаха. Из сопроводительной бумаги следовало, что эта веревка сама вползла в сумку достопочтенного Василия Кокорева и, сколько бы он ни пытался избавиться от нее, она всегда была рядом, напоминая о близком приближении Помазанника Божьего.
Третьей реликвией был посох святого Василия Кокорева, посланный, чтобы донести до людей благую весть о смерти и воскресении Йешуа-Эммануэля, призвав всех уверовавших приблизить покаянием скорейший приход Машиаха. Благочестивая легенда рассказывала, что однажды во время спора с неверными посох святого Василия Кокорева вдруг расцвел и наполнил всю землю райским благоуханием, указав тем самым – на чьей стороне следует искать истину.
Последней реликвией была большая церковная кружка для пожертвований, украденная, по всей видимости, из какой-нибудь церкви и теперь служившая для тех же благородных целей, что и прежде, без чего, как известно, не обходится ни одно религиозное сообщество.
Словно напоминая об этом, старик слегка потряс эту кружку, затем поднес ее к уху, – словно хотел сам убедиться в том, что назначение ее исполняется далеко не так, как следовало бы, после чего тяжело вздохнул и поставил кружку на место, рядом с пояснительной запиской, из которой следовало, что в час своего прихода Машиах до краев наполнит эту кружку деньгами, поток которых уже никогда не иссякнет.
– Вот, значит, как, – рабби Ицхак достал портмоне.
– Именно, так, – сказал старик, принимая из рук рабби Ицхака денежную купюру и проворно пряча ее в складках одежды.
Затем он перешел к стоявшим в песке фотографиям и пригласил рабби Ицхака подойти поближе. Голос его заметно потеплел.
– Василий Кокорев, – сказал он, указывая на фотографию довольно хорошего качества, на которой был снят заросший седой бородой старец с пронзительными, острыми глазами, хищным, крючковатым носом и морщинистыми пальцами, которыми он вцепился в тяжелый посох, словно хотел сказать «пойди-ка, отними!»
