Заметка в дневнике:
15 августа 2015
Краткая сводка о том, что такое лежать с пятью старушками в одной палате.
Темы для обсуждения за день:
– Кобзон.
– Внуки Пугачевой.
– Кто недавно умер и как.
– Что об этом сказали.
– Как бы все было, если бы…
– «Вот не рожала бы Фриске».
– «А моя сноха», «а моя золовка» и остальные непонятные определения родства.
– Кто кого бросил.
– Чей сын снаркоманился, а чей сидел.
– «А я ему: думаешь, ты у меня на стороне трахаться будешь?! Да за мной офицеры табуном ходят!»
– Мужики из соседней палаты.
– Рассада, грядки.
– Цены в «Дикс» (именно так они называют «Дикси»).
– Стас Михайлов и седина.
– Какие у кого лекарства.
– Кто дольше колется от сахарного диабета.
– Кто шалава, кто мудак из родственников и соседей (я не знала, что старухи так матерятся. Поблагодарила Бога, что у меня бабушка воспитанная).
– Какие у кого были любовники 50 лет назад («И вот достает он, значит, свой агрегат…»).
– История ни о чем в стиле «я ехала на электричке, приехала, села обедать».
По сути, им явно все равно, что рассказывать. Одна говорит, другие поддакивают. И кажется, что каждая на самом деле говорит сама с собой. Главное, не затыкаться.
Это дело звучит на всю палату криком, потому что они глухие и не понимают, что такое тихо говорить.
Примерно в 21.40 они затыкаются на 10 минут, а затем начинают храпеть как красноармейский полк, аж кровать вибрирует от этого храпа. И каждый раз ты надеешься, что сейчас он закончится, но нет. Одна булькает, как бульбулятор, другая громко пыхтит, как будто удивляясь – «Пффф, пффф», третья издает звук маленькой рычащей шавки, периодически кто-нибудь из них придает отдельный шарм этой симфонии, используя другое отверстие.
Я лежу сейчас в двух наушниках, и хера с два это помогает.
А в 6 утра, когда я наконец более-менее усну, они, бодрые и веселые, вскочат обратно на свои койки-жердочки и начнут с новой силой кудахтать на те же самые темы по списку, только «шафл» включат. И болт они клали на любые просьбы помолчать. Болт они клали на то, что у тебя голова трещит и что ты после операции лежишь, охреневаешь.
Я хожу по коридору и начинаю пропитываться состраданием и уважением к Раскольникову. Видно, это единственный способ.
Я убью их… Я убью их, нахрен…
