После операции я еще приличное время восстанавливалась. Мой левый глаз был похож на поле битвы. Скажем так: вся белая часть глаза была бордово-красной, на фоне чего зрачок казался невероятно голубым. И несмотря на то, что я не просила о помощи, Антон приходил ко мне несколько раз по своей инициативе, привозя огромные пакеты с едой и всем, что нужно. Ната заставила палату цветами и открытками, и только мой друг Лис, как всегда, оставался невозмутим. Мы вышли прогуляться на улицу. Я была с повязкой на глазу, как пират, и держалась за него, чтобы не свалиться. Голова по-прежнему трещала, и я не полностью отошла от действия анестезии. К тому же, когда один твой глаз не может двигаться, вторым шевелить тоже тяжело, и я пыталась его не поднимать выше уровня тапочек.
– Ну что, я теперь могу официально говорить, что все косоглазые девушки – суки?
Единственная девчонка в его жизни, которая разбила ему сердце, прежде чем он мог успеть разбить ее, была с косоглазием.
– Похоже на то… Представляешь, возможно, теперь я даже смогу смотреть людям в лицо без того, чтобы они оглядывались за свое плечо и переспрашивали, с кем я вообще разговариваю.
Это были самые позорные моменты в моей жизни. Довольно часто люди, не знающие меня, не понимали, что я смотрю на них, потому что мои глаза, словно глаза хамелеона, глядели в двух разных направлениях.
Спустя неделю папа забрал меня из больницы и сразу увез на дачу. И вот, когда мы свернули с главной дороги на проселочную, он остановился, и я приподняла повязку. Передо мной была огромная полная луна. «Лишь одна на всех». Впервые за всю свою жизнь я смотрела на нее двумя глазами ровно и видела ее очертания совершенно четко, без двоения в глазах. Это было настоящее чудо. Теперь мне было не стыдно снимать себя на камеру и смотреть людям в глаза.
Знаю, что сложно ценить то, что мы и так имеем изо дня в день…
Но запомни, дружище: если у тебя нет проблем со здоровьем – у тебя нет проблем.
Заметка в дневнике:
20 августа 2015
Я не верю в приставку экс. Х-boyfriend, x-girlfriend. Экс-любовники. Да не могут люди быть экс-любовниками. Потому что нет никакой экс-любви. У любви не бывает прошлого времени. Если ты «любил», значит, ты не любил.
В то лето мы снова сблизились с Антоном, это произошло как-то само собой. Думаю, все потому, что мы оба были такими людьми, которые отходят от отношений столько же, сколько они длились. Мы отправились на фестиваль в лагере города N, где Антон продолжал работать серф-инструктором.
– Пойдем, кое-что покажу, – сказал он и взял меня за руку.
Мы подошли к высокому обрыву, после которого начиналось море. Каково было мое удивление, когда посреди воды я увидела тот самый домик, о котором он мне рассказывал! К этому моменту я уже привыкла не верить половине того, что он говорит, ведь его истории порой оказывались выдумкой. Мы спустились с обрыва и пошли к дому по воде. У самого причала Антон запрыгнул на платформу и спустил мне лестницу. Домик был очень уютный, со сквозным проходом. В нем было два входа, и вторая дверь вела на маленькую веранду. Зайдя за танцующую на ветру шторку, закрывающую проем, мы остались наедине с небом и водой. Под шум моря мы занимались любовью; это было божественно. Солнце грело нашу кожу оранжевыми лучами, как будто благословляя, и я впервые задумалась о том, как же это неестественно: когда люди любят друг друга, они прячутся под одеялом в темноте, а когда они друг друга убивают, это транслируют в новостях на весь мир.
В течение тех нескольких дней мы в последний раз были по-настоящему вместе. Лагерь казался нам некой нейтральной территорией, где мы постарались быть выше всех обид и боли, что друг другу причинили. Глотая колеса любви, мы всю ночь гуляли по окрашенному неоном и огнями фаеров лагерю, не расплетая пальцы рук, и в пять утра, укутавшись в один спальник, сели на огромные качели над обрывом – наблюдать рассвет. Мы отпустили друг другу все грехи настолько, насколько могли, и все же это был конец. Я положила голову ему на грудь, и он грустно сказал:
– Ты мне не доверяешь, – как будто надеясь, что я оспорю.
– Конечно, нет.
Через минуту мы самым глупым образом кубарем покатимся с качелей, и, выпутавшись из спальника, я увижу, что за нами, облокотившись на дерево, наблюдает мой приятель-музыкант, Леха Вдовин. Из всей моей музыкальной тусовки он был человеком, с которым я меньше всего общалась и чьи песни при этом котировала больше всего. То, что он оказался здесь, в полусекретном лагере, о котором не знал никто из моих друзей, было настолько невероятно, что я еще несколько раз моргнула, чтобы убедиться, что он не часть моего трипа.
