Через два часа его здесь не будет. А этот вид на Голден Гейт только успел стать красивым… Мы оба чувствовали неизбежность скоротечности этого мгновения, но не стали об этом говорить. Мы уже достаточно раз прощались с другими, чтобы выучить: проще всего расходиться легко, будто увидитесь завтра, а подолгу обниматься с щенячьими глазами и говорить все то, что люди всегда говорят друг другу в одном предложении со словом «гудбай». Он спросил меня:
– Что ты делаешь, когда тебе грустно?
– Грущу по-красивому. Под полной луной и с красивым аккомпанементом. Ведь если тебе грустно – тебе все равно грустно. Так что грустить надо красиво, раз уж так!
– Интересный ответ. Я, наверное, теперь тоже поучусь грустить красиво. А что бы ты хотела, чтобы было, когда умрешь?
– Я хотела бы молочный коктейль. А потом стать дельфином.
– Дельфином? А потом?
– Не знаю. Выйти из круга Сансары, наверное.
– И тогда что?
– Раствориться, исчезнуть. Что там делают, когда уже могут всё?
– Ты мне скажи…
– Ну а ты что?
– Я хочу, чтоб после смерти меня ждала белая комната. Там огромный, бесконечный бар и гора лучшей в мире травы. И ничего, кроме дивана и стола. А на столе огромная стопка дисков, где записана вся моя жизнь. И проигрыватель. Буду сидеть, бухать и смотреть, перекручивать любимые моменты. Потому что многое там стоит того, чтобы пересмотреть.
– У меня такая же мечта. Буду очень расстроена, если мне такой расклад не предложат. Если бы могла записать, что видят мои глаза, записать чувства, не пришлось бы писать. Жизнь круче фильмов.
– Смотря какая жизнь. Моя и твоя наверняка.
Он положил голову себе на колени.
– Ладно. Пойдём спать, – говорю я. – Два часа осталось.
– Это мудрое решение.
Так мы отпраздновали вместе его тысячный день путешествий. И он улетел.
На следующий день меня начинают раздражать все американцы. Как они связки свои мучают, пытаясь придавать голосу какую-то идиотскую хрипоту. Как несмазанная дверь. Кто-то, видимо, решил, что так круче. И пошли. Племянники Дональда Дака. У вас же рты, а не клювы. Телефон в поезде не ловит интернет – нет музыки, и мне приходится слушать их разговор. Уровень тупости написан на лицах. Он вдруг становится очевидным. Взращенные в теплице помидоры. Вылизанные, ничего не знающие о жизни, не выглядывающие из своей зоны комфорта, своей маленькой коробки. И мне с ними как-то жить.
Я смотрю в запотевшее окно и вспоминаю момент из фильма, когда глупая молоденькая девочка пытается уговорить взрослого мужика с ней остаться и в припадке отчаяния говорит:
– Ну давай хотя бы просто будем трахаться!
Мужик выходит из подъезда, нервно закуривает сигарету и говорит себе под нос гениальное:
– Да о чем с тобой трахаться?
Эта встреча понесла за собой страшные последствия, о которых я тогда и не подозревала.
Никита со мной произошёл. Со мной редко, кто происходит.
Слава – это толстая сеньора, которая не спит с тобой, но, когда просыпаешься, она стоит у постели и смотрит.
На следующий день я пошла праздновать Хэллоуин в городе. Улицы были забиты людьми. Подобно карнавалу в Рио-де-Жанейро толпа неслась одним бесконечным потоком. Я придумала себе костюм под названием «красивый кошмар», который мне очень нравился. Точнее, мне нравилось отвечать, что я – красивый кошмар.
