И вдруг заволновался: в самом деле, зачем парню ютиться под крышей с остальными? Ведь может занять комнату Андрея, все равно тот не соберется приехать в ближайшие… сто лет? Пианист уже заносил во двор инструмент, упакованный на славу, замотанный в сто одежек, как младенец, – бережет! Не таким уж громоздким оказалось это фортепиано, как представлялось Прохору Михайловичу, чуть шире окна, если поставить рядом. Играть, глядя, как мирно покачиваются сосновые ветки, разве не наслаждение?
«А Катя? – спохватился Русаков. – Она ведь захочет поселиться с ним. Будет отвлекать. Им нужны отдельные комнаты, но рядом, чтобы бегали друг к другу, если приспичит…»
В нем что-то обмерло и тоненько заскулило: «Наташину отдать? Да разве можно?!»
– Я поселю вас на первом этаже, – произнес Прохор Михайлович, прежде чем позволил себе передумать. – Комнаты будут по соседству, но отдельные, чтобы каждый мог заниматься своим делом.
Повернув к нему неестественно светлое, как у большинства рыжеволосых, вытянутое лицо, Катя слегка насупилась:
– Это увеличит плату?
Илья взмахнул рукой почти перед ее носом:
– Ну о чем ты?! Зайка, ты не поняла? Прохор Михайлович делает нам одолжение. Это же привилегия – жить на первом этаже.
Ее маленький подбородок вызывающе дернулся:
– В самом деле? Мне и в мансарде неплохо жилось бы…
– После папиной квартиры? С толпой едва знакомых людей? Я тебя умоляю!
«А кто у нее папа?» – зацепился Русаков, но спрашивать не стал. Как-нибудь потом, ненароком…
А пианист уже тащил инструмент к крыльцу, озирался на ходу, посылая улыбки, будто здоровался с похорошевшими от холодов кленами, распустившими косы ивами, облетевшими кустами жасмина, который Прохор Михайлович, поддразнивая жену, звал чубушником. Ему понравилось, как жадно Илья осматривает все, вбирая силу места, где отныне будет жить и играть. Это ведь важно – установить связь с землей, на которой поселился?
При этом Стариков говорил без умолку:
– Покажете нам? Хочется по-быстрому обустроиться… Не трогайте сумку! Она тяжеленная, я вернусь за ней. Куда заносить?
Русаков поспешил за ним, уже стараясь не удивляться тому, что пианист пришел в спортивной куртке, зеленых штанах и в кроссовках. Конечно, он не ждал, что Илья явится в концертном фраке и с «бабочкой», но был несколько обескуражен таким простецким видом. Наверное, это модно? Катя ведь оделась в том же стиле, только штаны у нее оказались розовыми, а куртка голубой. Ему почудилось в их нарядах нечто клоунское… Может, у них все не всерьез?
«Просто они еще совсем молодые», – подумал Прохор Михайлович с неожиданной печалью, хотя никогда особенно не горевал из-за того, как близко подступила старость. Но заставил себя открыть им проход в свой дом.
– А с какой стати этим двоим выделили отдельные комнаты? Разве не предполагалось, что мы все будем на равных? – От закипающего гнева Лизин голос всегда начинал поскрипывать.
Вуди отвернулся, чтобы она не заметила его ухмылки. Этой дурашке вечно мерещилось, будто он внутренне слегка посмеивается над ней… И она не ошибалась. Ее подростковая бескомпромиссность – такая лютая дичь! Вышла же из этого возраста, а перерасти его никак не может. Еще и эта ослиная вера в свой великий талант, даже отсвета которого Вуди не находил ни на холстах, ни в папках с ее рисунками…
Лизина упертость обычно забавляла его, но временами здорово злила. Правда, сказать об этом напрямую Вуди не решался. Не то чтобы из жалости, хотя она звучала главной темой в его отношении к Лизе… Скорее, здравый смысл подсказывал: нельзя разбрасываться людьми, которые тебя любят. Тем более эта смешная, некрасивая и не слишком умная девчонка была уникальна в этом. Больше никому он не был нужен в целом свете. Всем плевать – жив Юрка Затулин или уже сдох под забором…
Но даже Лизе он не рассказывал самого болезненного о себе: Вуди выбрал фармацевтический факультет (куда прорвался только с третьей попытки!) лишь потому, что все детство ему приходилось с боем добывать лекарства для матери. Тогда он мечтал, чтобы все таблетки мира оказались у него под рукой и мама ни в чем не нуждалась. Все вокруг – соседи, пацаны во дворе, школьные учителя – в голос твердили, что ему лучше было бы в детском доме, чем с такой мамашей: «Она ж не просыхает, а ты пластаешься ради нее! Какого хрена?!»
Вуди, тогда еще Юре Затулину, было шесть лет, когда у матери отнялись ноги: сожитель избил до полусмерти, повредил позвоночник… Зверя заперли в клетке, а Юрка принялся ухаживать за матерью, за которую, не задумываясь, отдал бы свою маленькую жизнь. Пила она запойно… Но куда хуже было то, что со страстью лупила сына, если могла дотянуться. Или таскала за волосы, может, поэтому Юрка и начал лысеть так рано.
Часто ему мерещилась во взгляде матери неприкрытая ненависть, от которой хотелось забраться под старую кровать с металлической сеткой… А он продолжал укутывать одеялом ее бесчувственные ноги, когда вез на прогулку, и, по-стариковски вздыхая, вытирал блевотину.
