– Думаешь, это неразумно? Ох, да я и сам того же мнения. Потому и назначил им пробный месяц… Если не сойду с ума за эти четыре недели с хвостиком, то, может, и оставлю кого-то из них. Думаешь, всех? Посмотрим, посмотрим…
Услышав, как птичьей трелью звякнул колокольчик у калитки, Русаков испуганно коснулся колючей ветки, кивнул и, стараясь не суетиться, пошел навстречу. Ему хотелось, чтобы первой приехала рыжая Катя, казалось, ее присутствие помогло бы ему расслабиться и легче пережить вторжение остальной братии. Хотя промелькнула мысль: «Да с ума я сошел, что ли?!» Та едва не заставила его броситься к крыльцу и забаррикадироваться в доме. Он даже сделал шаг в сторону, но любопытство пересилило: кто же явился первым?
Увидев через прорези чугунной калитки пламенеющие кудряшки, Прохор Михайлович выдохнул с облегчением: «Добрый знак!» И почувствовал, как перестало дрожать под коленями.
В тот же миг разум решил подшутить над ним, и на долю секунды увиделась несуществующая картинка: его подросшая внучка жмет кнопку звонка, приплясывая от нетерпения: «Деда, будем печатать бумажные фотки?» Почему-то он всегда мечтал именно об этом, как они сядут вдвоем в темной комнатушке – голова к голове – и станут следить за чудом возникновения на бумаге отпечатка реального мира. Малышка затаила бы дыхание, а он украдкой следил бы, как расширяются от восторга ее глаза, и сам забывал дышать…
Увеличитель у него сохранился, даже проявитель и закрепитель имелись. Только вот внучки не было… С чего бы чужой девочке занять ее место?
Но улыбнулся Русаков приветливо – не только ей, но и блондину, сияющему над ее головой. Не признавая этого открыто, Прохор Михайлович недолюбливал красивых мужчин, потому что сам никогда не принадлежал к этому племени счастливчиков. Симпатию у него вызывал только следователь их Комитета Логов, ведь у того и мозги были на месте, и физиономией своей он не кичился. Русаков не часто имел с ним дело, хотя они были на «ты», но смутно помнил, что в жизни Артура Александровича произошла какая-то жутковатая трагедия, связанная с женщиной… Логов тогда то ли усыновил дочь погибшей, то ли взял Сашу Каверину помощницей, но, в общем, распростер над девочкой свое сильное крыло, что не могло не вызывать уважения.
Русаков встречал Сашу пару раз и почему-то запомнил ее грустные светлые глаза. Болтали, будто у нее потом закрутился роман с помощником Логова – одноглазым парнем, фамилию которого Прохор Михайлович не запомнил. А вскоре архивариус вышел на пенсию, но тень Логова по-прежнему возникала, когда он видел мужское лицо, источающее обаяние, и потому Русаков старался очистить мысли от примитивных стереотипов и не раздражаться.
Поэтому он приветливо улыбнулся юному блондину:
– Добро пожаловать, ребята! Проходите.
И уже закрыв калитку, протянул руку:
– Будем знакомы?
Бросив на землю объемную сумку, пианист уверенно пожал ее. Русакова удивило, что ладонь у него оказалась широкой, а пожатие крепким, он-то чуть в последний момент не отдернул руку, сообразив, что может ненароком повредить музыкальные пальцы. Но Илья – его имя хозяин дома уже слышал от Кати, – кажется, не особо заботился, что ему могут причинить вред, улыбался во весь рот. Его круглый подбородок чуть выступал вперед, но это не портило его лица, лишь придавало ему оттенок детскости, светившейся и в голубых глазах. Наверняка парень был трудолюбивым, даже упертым, и уж точно выносливым, раз дошел до сцен столичных концертных залов, но первое слово, возникавшее при взгляде на него, было «легкий». И круговерть слов, которыми Илья сразу заполнил сад, тоже порхала в воздухе, не оседая, как первые снежинки, до которых было не так уж и далеко. Октябрь…
– У меня там еще инструмент в машине, можно я сразу перенесу и отпущу друга?
– Инструмент?
– Не настоящий! Электронное фортепиано. Мне без него никак, нужно заниматься каждый день. Не беспокойтесь, я в наушниках играю, звук вам не помешает.
– А я с удовольствием послушал бы, – заметил Прохор Михайлович и сам удивился тому, что, оказывается, и впрямь не против, чтобы по его дому глубоким озером растеклась музыка.
Вот чего ему не хватало. Жена часто включала диски, и дом наполняли страстные признания Бетховена, от которых озноб пробегал по коже, скрытые под светлой улыбкой муки Чайковского, распахнутое всем сердцам человеческим высокое небо Баха, космические скитания Шнитке… Прохору Михайловичу все не доставало времени присесть с Наташей рядом, просто послушать, он все куда-то спешил, ловил музыкальные фразы на лету, а теперь так жалел об этом, что очаровался мгновенным видением: Илья Стариков играет в соседней комнате, а он, чтобы не смущать, слушает через стену, стараясь дышать потише.
