– Не всегда. Она вела себя совершенно погано в тот день – в день, когда это произошло. – Я вижу, как дергается его кадык, когда он сглатывает. Потом чуть наклоняется вперед, и я напрягаюсь. Если нужно, я могу действовать быстро; может быть, смогу рвануться к нему и ухватить его за толстовку прежде, чем он свалится. Но остановить падающее тело крепкого мужчины сложно, я наверняка порву связки, а может быть, и вывихну руку.
Это не препятствие, просто один из факторов. Я осторожно и, надеюсь, незаметно смещаюсь ближе.
– Она знала, что ты любишь ее?
– Что?
– Она знала, что ты любишь ее, Тайлер?
Он снова переводит на меня взгляд.
– А зачем?
– Затем, что это имеет значение. Это имело значение для меня. Последнее, что я сказал своей сестре, – что я люблю ее, и мне от этого было немного легче. Но я надеюсь, что она знала это и без моих слов.
– Не знаю, – отзывается он. – Я не знаю, считала ли она так. Я купил ей на Рождество подарок, очень хороший. Но она так и не открыла его.
Слышу вдали сирены. «Нет-нет-нет…» Если они примчатся, завывая и мигая маячками, то могут заставить его шагнуть за край. Я смещаюсь ближе еще на несколько дюймов. Он не реагирует.
– Я очень хотел бы поговорить с тобой о своей сестре. Мне тоже пригодилась бы такая помощь – разговор с тем, кто меня понимает. Ты не хочешь слезть оттуда и пойти, например, выпить кофе? Идем, Тайлер, давай поговорим об этом где-нибудь. Ты можешь сделать это в любой момент. Но сейчас я здесь, рядом. И мне не наплевать на тебя.
Тайлер коротко выдыхает, и на один жуткий миг мне кажется, что я не справился. Но потом он говорит:
– Ладно, хорошо.
И перепрыгивает через ограждение обратно.
Я не готов к этому по-настоящему, и мой голос подрагивает от облегчения, наполняющего мою душу.
– Спасибо, Тайлер. Пойдем со мной, найдем какое-нибудь тихое местечко, ладно?
Он спрашивает:
– Ты вызвал копов?
Не моргнув глазом, я отвечаю:
– Нет. Но это мог сделать кто-то еще. Кто-то мог увидеть тебя на козырьке.
Он кивает и идет к моему пикапу. Когда поворачивается ко мне спиной, я сбрасываю звонок. И уже открываю дверцу, чтобы Тайлер мог сесть на пассажирское место, когда машина ноксвиллской полиции останавливается, преграждая нам путь. Маячки на крыше все еще мигают, но сирена молчит. Из машины выходят два офицера. Я поднимаю руки и иду к ним. Представляюсь:
– Сэм Кейд. Это я звонил. Он передумал, и я собираюсь напоить его кофе и попытаться уговорить обратиться за помощью. Пока что все в порядке. Спасибо, что приехали.
Один из офицеров отходит, чтобы поговорить с Тайлером. Второй отводит меня чуть дальше вдоль ограждения. Это не занимает много времени. Копы просто испытывают облегчение, что им не нужно отговаривать кого-то от необратимого решения.
Когда я возвращаюсь к пикапу и сажусь за руль, Тайлер выглядит совершенно нормально. Он молчит, глядя на свои руки, потом произносит:
– Спасибо, что приехал, Сэм. Ты не был обязан. Это много значит для меня.
Я не знаю, что на это ответить, поэтому просто киваю и включаю двигатель. Неподалеку есть круглосуточное кафе, я несколько раз бывал там, и обычно это тихое местечко. По пути Тайлер молчит. Мы останавливаемся у кафе, входим внутрь и усаживаемся на желтые дерматиновые диванчики в выгородке. Берем кофе, Тайлер заказывает к нему вафли, и это немного удивляет меня.
Теперь, когда мое сердцебиение слегка унимается, я осозна
– Я думал о том, знала она или нет, что я любил ее, – говорит Тайлер. – Это хороший вопрос. Полагаю, она этого не знала, Сэм. Я никогда не умел по-настоящему выражать такие чувства, даже до того, как… – Он указывает на свою голову. – Старший брат, младшая сестра… она меня часто раздражала. Я хотел бы, чтобы было иначе, но это так. А твоя сестра…
– Мы не росли вместе – отвечаю я ему. – Мы осиротели, когда были еще маленькими, и нас отдали в разные семьи. Я был в командировке, когда она связалась со мной. В основном мы просто разговаривали по телефону и по Скайпу. Наверное, она раздражала меня до того, как умерли наши родители, но я почти не помню тех лет.
Это привлекает его внимание. Он замирает, не донеся чашку кофе до рта.
– Твои родители умерли?
– А твои? Они еще…
– Нет. Они оба тоже умерли.
Мы сидим так – двое сирот, каждый по-своему ранен. Я не знаю, нравится ли мне зеркало, в которое я сейчас гляжусь. Но понимаю то черное, болезненное отчаяние, которое он чувствует, и этого достаточно, чтобы между нами установилась связь.
