Ну, разумеется. Она хотела. Но она могла сосредоточиться лишь на факте, что у них есть общие дети. Эта женщина и Азагот спали вместе. И не один раз. И вместо того, чтобы схватить эту шалаву за толстые блестящие косы, она спросила:
— Сколько?
— Сколько чего, дорогая? — ласково спросила Люсиль. — Детей? Двести двенадцать. — Она оглянулась на Азагота и улыбнулась, вся такая напомаженная с намёками на минет. — Мы с Мрачным Жнецом давно знакомы. За тысячи лет до твоего рождения. — Она окинула Лиллиану пристальным взглядом и слегка пожала плечами. — Ты могла бы присоединиться к нам. Я очень открыта для всего нового.
Ладно, достаточно. С Лиллианы хватит. ХВАТИТ.
— Убирайся, — прорычала она, указывая на дверь. — Убирайся сейчас же. И скажи всем своим подругам-племенным кобылам, что Азагот больше не доступен для разведения.
Азагот рассмеялся. Он думал, что это забавно?
Ему следовало бы надрать Люсиль задницу. Ему следовало бы сказать ей, что теперь у него есть пара, и что он любит Лиллиану и хочет только её. И что её предложение было оскорблением их клятв.
— Племенная кобыла? — Люсиль возмущённо выпрямилась, вздёрнув подбородок, чтобы посмотреть на Лиллиану поверх своего узкого, идеального носика. — Быть избранной, чтобы создать в своих телах уникальный класс ангелов из семени…
— Вон!
Силой мысли и взмахом руки Люсиль была сбита с ног и выброшена в коридор. Хлопнувшая дверь избавила Лиллиану от необходимости смотреть на её глупое, ошарашенное лицо. Затем, поскольку это никак не облегчило боль, которую Азагот причинил своим бездействием, она схватила одну из нефритовых статуэток на его столе и швырнула её на пол, где та разлетелась на дюжину осколков.
— Это действительно было необходимо?
Она повернулась к Азаготу, который всё ещё сидел как статуя, приподняв одну тёмную бровь.
— Это было… что? Ты что, издеваешься надо мной? — потребовала она. — Ты должен был выгнать её. Эта… эта шлюха… делала тебе предложение прямо у меня на глазах. Та женщина, которую ты трахал в нашей спальне больше двухсот раз!
По крайней мере, Лиллиана должна избавиться от кровати.
— Успокойся, — сказал он. — Мы нечасто пользовались спальней.
У неё отвисла челюсть. Она закрыла рот. И оставила всё так, потому что, если она снова откроет рот, что ж… он пожалеет об этом больше, чем она. Развернувшись на каблуках, она вышла. Но не раньше, чем одарила его общепонятным взглядом, означающим: «Сегодня ты будешь спать на диване».
Она была так зла. Ни она, ни Азагот не извинились, и, в конце концов, они забыли об этом. Но действительно ли забыли?
