Наступила тишина, в которой очень четко раздались хорошо знакомые щелчки досылаемых патронов, прапор отошел на шаг назад, положил руку на кобуру и обернулся на указанного мной солдата, а потом раздался давно знакомый хриплый голос.
— Мрак, ты что ли? Сволота, когда же ты забудешь! Может пристрелить тебя, пока такой шанс выпал?
***
Вы не представляете, какое удовольствие может принести обычная панцирная койка в теплой квартире. Хотя насчет квартиры я, может, и поторопился, тут больше похоже на коммуналку — куча небольших комнат с двумя раздельными санузлами на этаже. Даже кухни не наблюдалось, тут она была, как и в любойвоинской части — отдельно стоящим зданием. Эх, еще бы по-человечески в душ сходить, но отцы-командиры распорядились экономить ресурсы и в казармы горячая вода подавалась только после ужина. И страшно представить, какие там очереди, тут же не меньше ста человек на этаже, а ванных комнаты — две…
Находился я в казарме той танковой части, к которой относились дежурившие в тот день на КПП прапорщик и его наряд. А заодно и мой старый знакомец Папай, тот самый, что раздолбал из автомата Адольфа, сиречь залитый бетоном шлем, находящийся в тот момент у нас за спинами. Несмотря на ярко выраженную огорченность моей памятью, он был искренне рад видеть меня. И это было взаимно. Все же вот такие, по настоящему боевые товарищи — это совсем не тоже самое, что любые друзья на “гражданке”.
Папай, как человек крайне раздолбайского характера и не очень любящий учиться, но вдоволь наевшийся нашей прошлой работой (в чем я его категорически понимаю, хоть и пробыл там на два года больше), перешел в доблестную Армию России. Нет, сначала хотел, конечно, вообще соскочить с любой военщины и пошел в охранное агентство, откуда был с позором изгнан за попытки привить свои правила коллегам — ну, наподобие: “сначала стреляй, а потом проверяй, в самом деле человек тянулся за оружием или просто хотел достать мобильник” — потом полгода побыл в Росгвардии, откуда сам сбежал, плюясь и матерясь во все горло. И, свесив буйную головушку, отправился к тем, кого совсем недавно называл всякими уничижительными словами. И прижился, вот только все тот же характер не позволял никак начать расти по карьерной лестнице. И поэтому он до сих пор щеголял погонами старшего сержанта — и это при выслуге почти пять лет и возрасте тридцать два года. И это я молчу про предыдущее звание, но его наверняка и не знают нигде.
После встречи, бесчеловечных объятий (в Папае весу было далеко за сто кило и вот вам зуб — ни один из этих кило не был жиром) и представления меня прапору, нас все-равно осмотрели, опросили, опечатали оружие — ибо не положено по территории шляться с оружием, если ты не входишь в вооруженные силы новообразованного микрогосударства — и, под присмотром моего давнего товарища, отправили в расположение. Уже тут Папай расстарался (но это неточно) и выбил нам отдельную комнату на втором этаже. Причем, комнату малюсенькую, буквально три на три, с двумя уставными кроватями, уставными же блевотными прикроватными тумбочками и совершенно неуставным Икеевским шкафом, который был честно украден с какого-то мебельного магазина. И с до отвращения знакомым уставным постельным бельем с одеялом “три полоски”. Ну хоть ровнять не заставляют и подушки отбивать, уже хорошо…
Оставив меня и секретаршу, почти все время молчавшую и лишь крутившую головой по сторонам, тут, Папай улетучился, пообещав вечером навестить, после развода, который тут проводился перед ужином, то есть в шесть часов. А мы свалили все барахло, которое взяли с собой из “Ниссана”, сходили умылись ледяной водой, и завалились на кровати. Ксюша что-то мяукнула про то, что мы одни на этаже, в тепле и безопасности, и сейчас самое время заняться чем-нибудь интересным, но у меня словно выдернули стержень. Сил не было совсем и как-то разом навалилось вся та усталость, что копилась черт знает сколько. Поэтому я промычал нечто невразумительное, закрыл глаза и мгновенно отключился.
Пробуждение было не самым приятным. И дело не в личных предпочтениях — сомневаюсь, что хоть кому-то понравится, когда ему на лицо льют леденющую воду, при этом громко матерясь и всячески выражая свое, никому не нужное, мнение, по поводу моей безалаберности. Конечно же, это был Папай. Ксюша бы со мной так не поступила, да и не материлась она — за все время ни одного слова из обсценной лексики не слышал. А это исчадие ада и в период нашей прошлой совместной работы было таким, и сейчас не особо изменилось. Все такой же придурок.
Очень невежливо попросив его пойти совокупляться с себе подобными в грубой извращенной форме, я услышал довольный смех и новую порцию ледяной воды в лицо. Пришлось подскочить, но поймать этого скота не успел. Эх, а раньше у него реакция на порядок хуже была. Стареем, господа.
