Опустив руку во внутренний карман сюртука, Николай Алексеевич извлёк оттуда небольшую записную книжечку, инкрустированную перламутром и серебром. Это была дамская бальная книжка, так называемый карне де баль, в такие барышни записывали очерёдность танцев и кавалеров на балах. Василий уже видел эту вещицу у графа и недоумевал, зачем граф носит женский аксессуар. Откинув крошечный замочек и отделив от записной книжки изящный карандаш, Вислотский сделал им две пометки на пластине из слоновой кости, именно такими были страницы в его карне де баль, а затем снова спрятал книжечку в карман.
В дверь заглянул генерал Зорин и сообщил, что княгиня готова принять графа.
Парадная столовая по требованию полковника Смолового была переоборудована в допросную. Со стола убрали все подсвечники и скатерти, стулья и кресла разместили определённым образом, у дверей опять встали полицейские. Илья Наумович задумчиво сидел за столом, перед ним лежали два списка. Первый из девяти имён, второй из двадцати пяти. Предстояло решить, кого из них допрашивать здесь, в особняке, а кого отправить в полицейское управление.
Итак, в доме постоянно проживало тридцать четыре персоны. Девять из них – это хозяйка с её родственниками и гостями. Но если быть точным, с учётом убитой Белецкой их оставалось восемь. Смоловой взял в руку перо и, обмакнув в чернила, зачеркнул одну из строчек в коротком списке. Этих в полицейское управление возить нельзя, значит, придётся беседовать здесь.
Теперь предстояло разобраться со списком номер два. Из двадцати пяти фамилий три в нём стояли особняком. Это были экономка княгини мадам Агата Дабль, главный повар месье Сильвен Ришар и садовник мистер Лукас Грин. Все иностранцы и работают у княгини по найму. Оставшиеся же слуги в количестве двадцати двух душ были рагозинскими крепостными. В ночь убийства пятерых из них уже подвергли первичному допросу, но здесь полковник Смоловой решил не мудрить и не исключать их из общего списка. Вдруг что ещё интересное от них узнается?
Смоловой засопел и склонил голову набок, отчего приобрёл удивительное сходство с бульдогом. Он вновь потянулся пером к чернильнице и зачеркнул имя экономки. Взяв короткий список, полковник вписал в него Агату Дабль.
– Пожалуй, дамочка сможет пролить свет на многие тайны этого дома, – пробормотал он себе под нос.
Сразу за Агатой Дабль в списке появилось имя горничной Анфисы Саловой. Она, можно сказать, и обнаружила скончавшуюся Белецкую. После некоторых раздумий список дополнился именем Луки Грина. В его внешности читалось аристократическое происхождение, и полковник, пожалев молодого человека, решил не травмировать его психику посещением полицейского управления. Таким образом получалось, что допросу в особняке должны подвергнуться одиннадцать персон, а в участок отправятся двадцать три.
Вручив копию длинного списка Ивану Фролову, самому толковому из своих подчинённых, Смоловой махнул рукой:
– Этих забирай в управу, но не всех сразу. Дом без прислуги оставлять нельзя. Согласуй очередность со здешней экономкой, она такая высоченная француженка, не ошибёшься, – полковник криво усмехнулся. – Хорошенько потряси их. Если надо, и попугать не грех. Пусть выкладывают, кто где был и чем занимался в конце вчера. Особенно сделай упор, не заметил ли кто из них чего необычного. Может, услышали что-то? Или увидели? В общем, всё как всегда. И подробные отчёты мне на стол.
Переведя взгляд на каминные часы, было без трёх минут двенадцать, Илья Наумович велел писарю приготовиться вести протокол, а полицейскому, что стоял у двери, пригласить к нему служанку Салову. Начинать следовало именно с неё, чтобы выстроить ход событий, предшествующих убийству.
А пока суд да дело, может, и обыски, что ведутся сейчас в комнатах на втором этаже, дадут свои результаты.
– Проходи, милочка, садись, – повелительно приказал Смоловой, когда в столовую в сопровождении полицейского зашла испуганная служанка.
Следом за ней в дверях появились граф Вислотский и его адъютант. Громов, подскочив к полковнику, положил перед ним бумажную папку с документами, щёлкнул каблуками и тут же вновь скрылся за дверью: ему следовало поторопиться, чтобы успеть на допросы в полицейское управление. Николай Алексеевич, уже побывав в покоях княгини Рагозиной и после этого сменив официальный фрак на более свободный светло-серого цвета, неровной походкой, с усилием опираясь на чёрную трость с серебряным набалдашником, пошёл к окну, вдоль которого стояли в ряд несколько низких кресел, и опустился в самое дальнее из них, оказавшись таким образом вне поля зрения Ильи Наумовича. Салова с любопытством косилась на графа как на диковину.
– Итак, – начал полковник, привлекая внимание девицы, – расскажи-ка мне, Анфиса Андреевна Салова, двадцати пяти лет от роду, урождённая в деревне Мураши, что в Московской губернии, всё, что знаешь о вчерашнем происшествии.
Анфиса под суровым взглядом полицейского сжалась:
– Ох, ваше высокоблагородие, да неужто вы меня в убивстве подозреваете? Не я это, не я. Вот вам крест.
