На губах у Байджу заиграла улыбка, лицо засветилось радостью от сознания победы. Оторвавшись наконец от вины, Байджу торжествующе посмотрел на Виджаю Джангама, но тот, к его великому удивлению, улыбался.
«Разве я не нанёс ему поражения?.. Но я, кажется, увлёкся. Даже не заметил, как они кончили петь и играть!»
— Да благословит вас бог, ачарья Байджнатх! — с восторгом произнёс Ман Сингх. — Слушая вас, можно забыть обо всём на свете! Видите, они даже перестали петь, отложили танпуру и пакхавадж, чтобы по-настоящему насладиться вашей игрой!
— Махараджа, — ответил Байджу, — я бесконечно счастлив: моё искусство признали подлинные его ценители! Большего мне и не надо.
— Зато нам многое от вас надо!
— Да что с меня взять? Всё, чем я владею, и так принадлежит махарадже!
— Отдали бы нам хоть частичку своей сосредоточенности, с которой вы сейчас играли.
Байджу рассмеялся.
— Разве для игры нужна сосредоточенность. Сосредоточен я бываю лишь по утрам, когда сочиняю какую-нибудь песню. Или, может быть, я не играл, а спал?
— Нет, вы не спали, более того, вы пробудили всё то прекрасное, что скрыто в наших душах!
Вдруг Байджу стал бормотать что-то и раскачиваться из стороны в сторону. Потом сказал:
— Продолжим состязание! Сегодня ему не победить меня!
Виджая взял вину, Кала — танпуру, пакхаваджи — пакхавадж.
— Вот что я хотел предложить вам, — обратился раджа к Байджу.
Все вопросительно посмотрели на Ман Сингха.
— Как вы полагаете, нельзя ли попытаться сделать древние мелодии короче и ввести в них новый элемент? От этого, мне кажется, они стали бы ещё прекрасней.
— Но у нас ведь есть дхрупад![180] — заметил Виджая.
— Есть, это верно, но он тоже слишком растянут, — ответил Ман Сингх. — Дхрупад, разумеется, и так красив, но всё же стоило бы усовершенствовать его, отшлифовать каждую деталь, выбросить всё лишнее и тем самым сделать его ещё более звучным и ярким.
— Махараджа, — возразил Виджая, — овладеть тем, что достигнуто в пении во все века, и то очень трудно, а уж о том, чтобы внести что-то новое, не может быть и речи.
Однако Байджу решительно заявил:
— Во все времена в искусство пения вводились и будут вводиться новые элементы! И если только бог Шанкар поможет мне, я докажу, что это так!
— Увидим! — произнёс Виджая, задетый тоном Байджу.
— И увидите! Я непременно добьюсь своего.
«Безумец!» — подумал Виджая.
— Мы с нетерпением и надеждой будем ждать, когда ачарья Байджнатх выполнит своё обещание! А сейчас пора расходиться.
Но Байджу не торопился уходить.
— А как же состязание? — спросил он. — Ведь мы не кончили его!
— Будет ещё время, кончите, — ответил раджа.
Байджу заскрежетал зубами от досады и гневно взглянул на Виджаю.
— Итак, я надеюсь, что вы создадите новую, нежную и чудесную мелодию! — сказал Ман Сингх.
Виджая плотно сжал губы и опустил голову, всем своим видом показывая, что это невозможно. Кала с улыбкой смотрела на него. И вдруг почувствовала, что сейчас зевнёт, — она устала. Однако, заметив на себе взгляд Нихал Сингха, сдержалась.
— Я понял, чего вы хотите, — ответил Байджу. — И я добьюсь, чтобы дхрупад от начала до конца не выпускал слушателей из своих нежных объятий, чтобы они сидели, как зачарованные, и готовы были слушать без конца.
— Зазвучит он у тебя, как же! — едва слышно произнёс Виджая.
Кала посмотрела на Байджу, потом на Ман Сингха и снова встретилась взглядом с Нихал Сингхом.
Байджу побагровел от гнева.
— Погоди же, сломаю я твою вину! — вырвалось у него. Но никто, кроме Виджаи, не расслышал этих слов.
Ачарьи никак не соглашались покинуть поле битвы. Тогда Ман Сингх сказал:
— Пусть Кала станцует нам, а потом пойдём отдыхать.
И Кала начала танец, который как бы раскрывал во всей полноте рагу, только что сыгранную Байджу.
— Махараджа прав, — сказала Мриганаяни подруге так, чтобы слышали рани. — Истинное искусство в том и заключается, чтобы о великом сказать кратко. Небольшой, но острой стрелой быстрее убьёшь тигра, чем огромной каменной глыбой.
Суманмохини презрительно засмеялась. Остальные рани хотели последовать её примеру, но, взглянув на Мриганаяни, не решились.
— Я тоже научусь танцевать, — прошептала Мриганаяни.
— Научиться всему можно, было бы только желание! — ответила Лакхи.
Как только Кала кончила танцевать, все восемь рани простились с Мриганаяни и Лакхи и в сопровождении служанок отправились в свои покои.
Тут Мриганаяни заметила на полу золотой браслет Суманмохини, подняла его и вдруг ощутила непреодолимое желание забросить его подальше. Но в этот момент Ман Сингх, который остался в зале один, повернулся в её сторону, сложил руки в знак прощания, как того требовали приличия, и вышел. Снизу не было видно, есть кто-нибудь наверху, за решётчатыми окнами, или нет. Однако Мриганаяни обрадовалась, решив, что раджа попрощался только с нею. Она совершенно забыла про браслет и вспомнила о нём, лишь когда пришла в свои покои. При виде браслета её охватил гнев. Она швырнула его в нишу, сделанную высоко в стене, и легла в постель.
