Горечь усиливал недавний сон – приснилась молодцу Предслава, как наяву увидел он её лицо, озарённое лучами утреннего солнца. Такая недоступная, гордая стояла княжна на вершине холма, а он, Олекса, тянулся к её белоснежной чистой руке, хотел обхватить её, прижать к себе, поцеловать, ощутить всю её теплоту и нежность, но не мог, очень уж высока, недосягаема для него была та вершина.
Проснувшись, Олекса подумал, что, наверное, не суждено ему будет больше увидеть Предславу. Разве когда приедет она в Переяславль или в Киев навестить родичей. Да и вряд ли принесёт ему радость эта встреча. Слишком разные у них обоих жизненные пути.
Кто сейчас мог утешить его, отвлечь от тяжких воспоминаний? Ходына? Он уехал невестимо куда. Велемир? Уже возлежит в одинокой могилке у дороги. При мысли о Велемире слёзы потекли из глаз Олексы. Ему всё никак не верилось, что самый близкий друг, побратим, вместе с которым ходили они в походы и столько совершили дальних путей, полных опасностей, ныне мёртв.
Олекса вспоминал, как пришла к ним в Переяславль скорбная весть, как рыдал, уронив голову ему на плечо, Василий Бор, как сжимал в гневе кулаки Кунуй, как сокрушался больной Эфраим. Вспоминал и лица князей, Владимира и Мстислава.
«Добрый был ратник», – только и сказал тогда Мстислав.
Олекса взглянул ему прямо в глаза, но не заметил в них печали, исходил из чёрных Мстиславовых очей ледяной какой-то, мёртвый холод. Говорил Мстислав о погибшем молодце с равнодушием, глубоко упрятанным за маской скорби. Нет, не скорбел он на самом деле, говорил, но думал совсем об ином. Глаза – это зеркало человеческой души – выдали Олексе Мстиславову неискренность.
«Выходит, – подумалось молодому дружиннику, – верно сказывал Ходына: у них, у князей, своя жизнь, своя, иная правда?»
Кто для них Велемир? Всего лишь один воин из тысячи, из множества других, один из тех, кто, проливая кровь, куёт им величие и славу. Вот так и он, Олекса, и даже Ходына со своими песнями, и Василий, и Эфраим – все они ковали своим князьям славу. Бились, умирали, совершали дальние пути они не только ради себя и Русской земли, но и ради того, чтоб поднять значение своих князей, укрепить их власть.
Тяжко и горестно становилось Олексе от таких мыслей.
– Что пригорюнился, друже? – спросил его князь Владимир. – Погляди лучше окрест, подыми главу. Экая дивная краса здесь! Вода чистая в реце, аж камушки видать, леса всюду, холмы высокие.
Олекса рассеянно смотрел по сторонам с грустной вымученной улыбкой. Что ему до сих красот, хорошо знакомых с раннего детства?!
…От устья Нерли они поднялись, дружно взмахивая вёслами, на несколько вёрст вверх по Клязьме. У крутого холма на левом берегу Владимир приказал пристать и легко, как молодой, спрыгнул с челна на песок.
– Эй, Олекса! – окликнул он молодца. – Пойдём-ка, друже, взберёмся на холм сей. Оглядим дали дальние.
Вдвоём они взошли на самую кручу, где росли могучие прямоствольные сосны, казалось, задевающие своими кронами белые кучевые облака.
Тяжело дыша, Владимир прислонился спиной к одной из сосен и устало вытер ладонью со лба пот.
– Глянь, Олекса, вниз. Видишь: Клязьма течёт, змейкою вьётся, видишь – брег песчаный. А за рекой лес дремучий, дали синие. Вот здесь, на сем месте, град поставим. Посажу тебя посадником в сем граде, ибо ратник ты добрый, да и из Суздаля сам, из низов, не боярского роду, стало быть, верно мне служить будешь. От града сего поплывут ладьи купеческие к булгарам, к черемисам, в Пермь[181] дальнюю по Каме и вниз по Волге до Саксина[182], до самого моря Хвалисского[183]. И посуху пути проложим. Земля в сих местах хоть и не столь добрая, как у нас на Переяславщине, но урожаи даёт немалые, в лесах же пушнины, животины разной невесть сколько. Станешь за всем назирать, суда торговые снаряжать, пути чрез леса торить. Да и ворогу любому по зубам дашь, коли сунется. Ибо немало охотников до чужого добра завелось нынче. За Святославичами глаз да глаз нужен, да и булгары, и мордвины иной раз, бывало, ратиться измыслят. Ну как, друже? Согласен ли сесть тут? Ратников тебе дам, людей призову лес рубить, стены, дома ставить. Из сёл окрест люд соберётся, из Суздаля артели плотничьи придут, из самого Новгорода тож.
