– Обрубили ему мы нынче голову. Под Хоролом разгром учинили. Едва утёк, гад. Двое сынов твоих, Мстислав с Ярополком, в сём бою славу ратную сыскали.
Гида мягко улыбнулась.
– Добрых мы с тобою сынов взрастили. Вот токмо не женится никак Ярополк. Ты бы, князь, уговорил его.
Владимир молча кивнул. Он не выдержал. Хоть и не хотел поначалу показывать бывшей жене своё «Поучение чадам», всё-таки выложил перед ней сшитые листы харатьи, молвив:
– Прочитай. Для них, для сынов наших, писал.
Гида при свете свечи долго шуршала листами, переворачивая страницы. Наконец сказала:
– Опять вижу гордыню твою, князь Владимир Мономах! Чуть не за каждым словом она, яко змея ядовитая, скрывается. Я такой да я сякой! Мудрый, благодетельный, храбрый!
– Да, гордыня, – согласился пристыженный её словами Владимир. – Да, грех! Но без гордыни сей, Гида, и князь – не князь. Нас, князей, судить иначе надо, не как простых смертных. Главное – что сделали мы, скольких людей от поганых спасли, какую землю после себя оставили – цветущую али усобьями изгрызанную, крамолами изрытую.
Гида лишь усмехнулась горько в ответ, ничего не возразив. Перелистнув очередную страницу, сказала:
– А вот это ты у моего предка, короля англо-саксонского Альфреда переписал, из его поучения.
– Не переписывал ничего, – угрюмо заметил Владимир, всё сильнее жалеющий, что дал Гиде рукопись. – Мысли мудрые взял – да, но то не грех. Перевёл на нашу мову книги твоего пращура – да. Но «Поучение» сам писал.
Снова шуршали в вечерней тишине тяжёлые листы харатьи. Наконец Гида отложила книгу. Неожиданно скупо похвалила его:
– Доброе дело сделал. Для сынов наших полезно сие. И не токмо для них.
Некоторое время они помолчали. Мономах смотрел в свете свечи на морщинистое иссушенное лицо Гиды, замечал такой же, как в молодости, блеск в её живых чёрных глазах, вспоминал прошлую, совместную их жизнь, охоты, скачки, рождение детей. Были страсти, была любовь, было восхищение, были радости. Всё это было, но схлынуло в безжалостном неостановимом потоке лет и никогда к нему больше, увы, не вернётся.
Гида чуть шевельнулась, подняла на него взгляд, отмолвила тихим, но твёрдым, не терпящим возражений голосом:
– Остановлюсь покуда в доме у дочери нашей Марицы и мужа её, слепого Леона. С первой же ладьёй в Новгород отъеду, к Мстиславу. Чую, недолго хаживать мне по земле осталось. Призовёт скоро Господь. А ты оженись. Много дел у тебя впереди. И ещё. Просьба у меня к тебе. Ведаешь, что со Мстиславом случилось. Медведь его подрал. Так вот: благодаря святому Пантелеймону жив он остался и исцелился. Потому… была я в Греции, на Афоне. Внёс бы ты, князь, вклад на строительство там новой обители для наших, русских иноков. Посвяти её святому Пантелеймону. Я же церковь в Новом городе поставлю в его честь. Чай, не обнищала, во Святую землю ездивши.
– Хорошо. Исполню я просьбу твою, Гида, – кусая уста, коротко отозвался Владимир.
…Когда спустя несколько дней ладья с Гидой отчалила от переяславского вымола, Владимир долгим взглядом провожал алое ветрило[179]. Слёзы текли по щекам, исхлёстанным холодным речным ветром. Он чувствовал, знал, что видел её в последний раз.
Княгиня Гида тихо скончалась в Новгороде, в доме Мстислава на Городище, в десятый день марта. В эту пору на севере Руси ещё лежал снег, порой заметали пути лютые метели, хотя проглядывало всё чаще из океана безбрежных туч солнышко, пригревало, напоминало о скором наступлении тёплых дней.
В последнее перед смертью время Гида часто приказывала слугам открывать волоковые окна в своих покоях, жадно вдыхала свежий холодный воздух, словно дышала и не могла надышаться. Она редко вставала с ложа, а к концу февраля и вовсе слегла, то и дело проваливаясь в беспамятство. Шептала какие-то непонятные слова на своём родном языке, призывала Господа облегчить её страдания, иногда вдруг заходилась в крике, костерила последними словами нормандцев, половцев, князя Олега.
Мстислав долгие часы проводил у постели больной матери. Сжимал уста, старался ни о чём не думать, прекрасно сознавая, что дни и часы княгини Гиды на земле сочтены. Шептал слова молитв, просил Господа даровать его матери вечное блаженство на небесах, смотрел в бездонные глаза Спасителя на иконе. Становилось страшно, больно, тягостно. Сколь скоротечен век человечий! Вот и мать уходит, а после уйдёт он сам, сегодня ещё молодой и сильный, уйдут его братья, сыновья, внуки, и придут следующие поколения, и смене их не будет конца до самого Страшного суда Господнего. А потом… потом град Небесный Иерусалим засверкает, как алмаз в ночи, как солнце яркое. И не будет в том граде храма, ибо Бог пребудет в нём.
Однажды княгиня Гида пришла в себя, к ней вернулась ясность мысли, она посмотрела пристально в лицо сына, слабо улыбнулась и выдавила из себя:
– Завтра я от вас уйду.
Потом добавила тихо:
– Покличь Христину, внучат. Проститься хощу…
