Мученик полностью

– Хочешь, чтобы я показал тебе, как сделал это? – спросил я.

Она нахмурилась, сдерживая досаду, а потом снова подняла нож и настойчиво проговорила:

– Эйлича.

– Оплата натурой, дорогуша, – сказал я, не взяв нож. Вместо этого я отбросил лисий череп в кусты и поднял руки к груди. – Кролик, – сказал я, слегка подпрыгнув. На миг мне показалось, что я увидел, как на её губах мелькнула удивлённая улыбка, а потом охотница снова нахмурилась. Указав на лук, я изобразил, как натягиваю его и пускаю стрелу. – Ты приносишь кролика. Я учу. – Я взялся за своё запястье и потряс его. – Ты приносишь кролика, а потом эйлича.

Тут стало ещё яснее, насколько точно подходит имя этой женщине, когда она в последний раз негодующе бросила на меня хищный взгляд, развернулась и ушла прочь. Я ожидал, что больше её не увижу, но она вернулась на следующее утро со свежеубитым оленем. После этого у меня не было ни одного голодного дня за всё время проживания у каэритов, которое, с высоты всего понимания старого человека, я теперь считаю слишком непродолжительным.

Лилат оказалась куда лучшей ученицей в искусстве боя, чем Эймонд, и на самом деле лучше всех, кого я учил. Она обладала естественной силой и гибкостью, умноженными инстинктами, которые отточились жизнью, проведённой на охоте, и потому впитывала каждый мой урок, как губка, а обессиливающий запястье пережим нерва она повторила после нескольких минут обучения. Оказалось, что, как и её кузен Кулин, она немного понимала по-альбермайнски, хотя и значительно хуже, но её знаний хватало, чтобы ясно выразить: она хочет научиться всем приёмам с ножом, какие я только могу показать.

– Ты сражаться… много? – спросила она, успешно выбив мой нож из руки. – Ты… убивать много? Ты таолишь… воин?

От этих слов я нахмурился. Хоть я и считал себя солдатом, но с тех самых пор, как мне пришлось вступить в роту Ковенанта, я чувствовал, что это всего лишь дополнение к истинному призванию писаря и назначенного вестника Завещания Сильды. Но всё же теперь я стал опытным капитаном с множеством битв за плечами, и с длинной вереницей трупов в подтверждение. Впрочем, казалось, «воин» – слишком громкий титул для разбойника без единой капли благородной крови.

– В каком-то смысле, наверное, – сказал я, и добавил «да» в ответ на явное непонимание.

– Ты эйлича… учить меня. – Она кивнула на освежёванную тушу оленя, висевшую на ветке. – Ты учить, я приносить.

Мне хотелось спросить, почему ей так хочется учиться таким искусствам, но знал, что уровень понимания между нами не даст возможности содержательного объяснения.

– Ты тоже учи, – сказал я, наклонившись, чтобы поднять упавший нож. – Нож, – сказал я, протягивая его и вопросительно подняв бровь.

Она снова доказала быстроту ума, ответив тут же:

– Туска.

– Туска, – повторил я, а потом указал на подвешенного оленя. – Олень.

– Пелит. – На её губах появилась улыбка, которая превратилась в осторожную насупленность, поскольку охотница заметила Кулина, идущего с дневным пайком лука. – Я прийти… завтра, – пробормотала Лилат и исполнила свой фокус с почти беззвучным исчезновением в подлеске.

Вернувшись в дом, я обнаружил, что Рулгарт уже проснулся, и его жар спал, хотя из-за слабости он мог хлестать меня лишь оскорблениями, а не кнутом, как он бы предпочёл.

– Грязный разбойник! – проскрежетал он. Он попытался сползти с койки, и на его обнажённом торсе напряглись истощённые от недоедания, но всё ещё впечатляющие мышцы. К счастью, его слабость оставалась такой, что ему удалось лишь свалиться на пол.

– И вам доброго утра, милорд, – ответил я.

– Успокойтесь, дядя, – сказал Мерик, помогая дёргавшемуся аристократу подняться, и опустил его на мягкую постель.

– Лучше убей меня, Писарь, – задыхался Рулгарт, дрожа и сверкая глазами. – Сейчас, пока ещё можешь.

Я его проигнорировал и занялся делами – забросил сосновых шишек в костровую яму в центре комнаты и соорудил вертел для оленя. Рулгарт продолжал поливать меня разнообразными и зачастую изобретательными оскорблениями, ни одно из которых не подняло в моей груди ничего, кроме лёгкого ощущения жалости. Пускай я и был главным объектом его ненависти, но с одного взгляда на его пепельное лицо, лишённое всякой живости от слабости и боли, становилось ясно, что на этого человека давит ужасное бремя вины.

– Сегодня у нас оленина, – сказал я, когда приступ кашля наконец прервал его обличительные речи. – Мясо королей и лордов. Не отказались бы от такого, а?

Слюна брызнула ему на губы, и он фыркнул:

– Мне от тебя ничего не надо, кроме твоей смерти.

– Тогда вам лучше поесть. А иначе откуда вам взять сил, чтобы меня убить?