– До нас доходит большое количество историй, касательно вашего… мученичества, стремящаяся, – сказал он Эвадине, стоявшей перед этим благочестивым собранием. Светящий Дюрейл – крепкий мужчина с широким грубым лицом, источавший ощущение жизненного тонуса, несмотря на все свои годы, – неотрывно смотрел на неё совершенно без благоговения или даже страха, которые я видел в других священниках. – Будьте так любезны, – продолжал он, – предоставьте нам исчерпывающий отчёт без прикрас.
– Разумеется, – ответила Эвадина спокойным тоном. – Меня ранили в битве, когда аскарлийцы штурмовали порт Ольверсаль. Мои возлюбленные товарищи, – она бросила краткий взгляд приглушённой симпатии на нас с Уилхемом, – отважно сражаясь, спасли меня и доставили назад, в порт Фаринсаль. Некоторое время я лежала при смерти, то и дело испытывая приступы бреда. Посреди страданий я почувствовала, как моё сердце остановилось, и вот тогда явился один из Серафилей и вернул мне здоровье.
Эта история, рассказанная пастве увлечённых пылких сторонников, да ещё благодаря более цветистым фразам, неизменно вызывала множество охов и перешёптываний со слезами на глазах. А здесь же она породила лишь обмен осторожными взглядами и неуютные поёрзывания.
– Давным-давно все знают, – сказал Дюрейл, – что Серафили не посещают земную юдоль. Их благодать передаётся через пример мучеников, которые превозмогли смертные заботы, дабы заслужить благосклонность и указания Серафилей. И только лишь через пример мучеников позволяют они нам принять своё божественное послание.
– Я бы поспорила, светящий, – хладнокровно ответила Эвадина, – что все не столько это
Лицо Дюрейля потемнело, но, прежде чем светящий снова заговорил, вмешался король:
– Миледи, а Серафиль говорил с вами? – спросил он тоном скорее искреннего любопытства, а не скрытого сомнения, как у священников возле него.
– Говорила, ваше величество, – с тёплой улыбкой подтвердила Эвадина. – И какие же чудесные слова она сказала.
– Она? – встрял Дюрейл, и его густые брови неодобрительно изогнулись. – Серафили выше таких обыденностей, как пол.
– Это ещё одна тема, в которую принято верить, а не знать, – ответила Эвадина и снова многозначительно повернулась к королю. – Она говорила мне о любви, ваше величество. О любви божественного к смертному. О любви, которая заставила её восстановить меня и передать послание о той любви всем, кто послушает. Она говорила о том, как наше постоянное недовольство ранит Серафилей, как тьма, которой мы позволяем закрывать наши сердца, подвергает опасности весь мир. Поскольку, отдаваясь таким низменным чувствам, как ревность и обида, мы оказываем помощь Малицитам и всё сильнее приближаем Второй Бич, который уже опасно близок…
– А присутствовал ли там кто-нибудь ещё, дабы услышать эту божественную мудрость? – спросил Дюрейл. – Свидетель этого видения?
– Её слова были для меня одной. – Эвадина обернулась и указала на меня. – Однако вот этот набожный солдат присутствовал, когда восстанавливалось моё здоровье. Он может засвидетельствовать правду моего воскрешения.
– Неужели? – голос Дюрейля утратил ту небольшую сдержанность, которая чувствовалась, когда он обращался к Эвадине, и зазвучал жёстче, едва он хмуро уставился на меня. – И, как я понимаю, это тот самый писарь, о котором мы столь наслышаны?
По кивку Эвадины я шагнул вперёд и поклонился, кивнув светящему, но опустился на одно колено, повернувшись к королю.
– Элвин Писарь, ваше величество, ваше сиятельство. К вашим услугам.
– Встань, – бросил Дюрейл. – Мне нравится видеть лицо человека, которому я задаю вопрос. – Поднимаясь на ноги, я заметил призрак невесёлой улыбки на его губах. – Ты тот, кто сбежал из Рудников, – сказал он. – Разбойник и головорез, который некогда якшался с отъявленным бандитом Декином Скарлом. Не так ли?
– Истинная правда, ваше сиятельство, – ответил я. Не вызывало удивления, что этот совет отыщет любые сведения об Эвадине и её спутниках. Неприятно было оказаться под прицелом их внимания, но я никогда не лез за словом в карман перед враждебной публикой.
– Мои преступления многочисленны, – продолжал я. – Не стану отрицать ни одного. Как не стану отрицать, что почувствовал, как вера расцветает в моей душе, в тот день, когда Помазанная Леди пришла и заговорила в Каллинторе, ибо то был день моего спасения.
– Неужели? – лоб Дюрейля весело дёрнулся. – Так твоё спасение пришло не на Рудниках, где, как мне доложили надёжные источники, тебя обучала грамоте приговорённая убийца Сильда Дойселль.