– Восходящая Сильда не была убийцей. – Я умудрился не прокричать возражение, хотя пыл сильно окрасил мои слова. – Ваше сиятельство, – добавил я более уважительным тоном, и перевёл взгляд на короля. – Рассказ об её незаконном заключении долог, но я с радостью поделюсь им в полной мере, если вам будет угодно.
От моих слов лицо короля приняло озадаченное выражение, но, видя, как его сестра возбуждённо поёрзала, я понял, что этот укол попал близко к цели. Принцесса Леанора кашлянула – едва слышный звук, но он громким эхом отразился от высокого, сводчатого потолка палаты. Мне показалось, что король Томас слышал его очень отчётливо.
– Возможно, ваше сиятельство, – сказал он, улыбнувшись Дюрейлю, – нам стоит обратиться к более неотложным вопросам.
Хмурое лицо Дюрейля скривилось от досады, и он, не отрывая от меня глаз, грубо спросил:
– Ты был свидетелем воскресения этой женщины?
– Да, ваше сиятельство.
– Расскажи, что ты видел. Расскажи нам
Я позволил себе секундную паузу, вызывая на лице смесь почтения с загадочностью.
– Мы по очереди сидели с капитаном – леди Эвадиной – когда она лежала… при смерти, – сказал я. – Лекари из Фаринсаля и наш просящий Делрик сделали всё, что могли, и мы знали, что вскоре она отправится в путешествие через Порталы. Никто из нас не хотел, чтобы она оставалась одна, понимаете, в конце, хотя её разум казался потерянным для мира. Это случилось сразу после рассвета, когда я почти уступил сонливости. Заставив себя подняться, я посмотрел на лицо леди Эвадины и узрел, что оно… изменилось. – Я запнулся, глядя куда-то вдаль и качая головой в явном изумлении. – Боль, которая её разрушала, которая оставила от неё лишь тень, теперь исчезла, и я смотрел на совершенно здоровую и невредимую женщину. А потом она открыла глаза. Такие ясные, такие… живые. – Я издал смешок, в котором соединились огорчение и благоговение. – Стыдно сказать, я потерял тогда сознание, так был потрясён. Когда я пришёл в себя, Помазанная Леди стояла надо мной. – Я снова рассмеялся. – Помню, она спросила, не пьян ли я.
Король, услышав это, любезно усмехнулся, а все светящие продолжали молча смотреть с каменными лицами.
– Но ты, – сказал светящий Дюрейл, – не видел Серафилей своими глазами?
– Видел? Нет, светящий. Но я и впрямь… чувствовал их. Помню огромное внутреннее тепло, и моя душа, отягощённая ужасными картинами, которые я видел в Ольверсале, осветилась. Не могу ни передать этого, ни объяснить. Но я знаю, что той ночью нечто вошло в ту комнату, нечто за пределами моего скромного разумения. И только его безграничное сострадание я осознал в полной мере.
По справедливости, такая возмутительная ложь, а особенно в этом месте, должна была накликать мне типун на язык, или хотя бы заикание. Удивительно, но несмотря на высокий статус всех присутствующих, кроме меня и Уилхема, и несмотря на то, что я стоял в самом священном месте Ковенантского мира, эти враки с лёгкостью вылетали из моего рта. Я приписывал отсутствие колебаний тому, что лгал ради спасения своей шкуры столько, сколько себя помню, с того самого дня, когда сказал бордельмейстеру, что не я съел то яблоко, а его поросёнок. На горе моим ягодицам та ложь не сработала. Не сомневаюсь, что и ложь, которую я преподнёс королю и светящим в тот день, нисколько не убедила присутствующих в моей искренности. К счастью, и я и они понимали: то, во что они в этот миг верили, значило не больше собачьего дерьма. Значение имели только доказательства. Мне нечем было подтвердить правоту моих слов, кроме показаний Эвадины, но и у этих великих священников не нашлось бы никаких доказательств, что я вру им прямо в их недоверчивые лица.
Эту всеми понимаемую, но невысказанную истину ещё сильнее подчеркнул новый всплеск ликования толпы за стенами святилища. Несколько секунд казалось, будто каждый голос в городе громко поёт хвалебную песнь. Я увидел, как передёрнулось лицо светящего Дюрейля, словно он с трудом сдерживал приступ гнева. Тогда у меня не было никаких сомнений – и уж конечно их не появилось с тех пор, – что если бы не полчища многочисленных верующих снаружи, совет светящих, не теряя времени, тут же признал бы Эвадину обманщицей и еретичкой. Для них огромной радостью и облегчением стало бы, если бы она оказалась на виселице на главной площади, а рядом болтался бы мой лживый труп. Но такое было им недоступно, хотя долгое молчание указывало на сильную неохоту признавать это. А вот король такой сдержанности не чувствовал.