Мученик полностью

Я ничего не сказал, а мой разум лихорадочно перебирал каждое слово, каждый факт, обрывок или слух из всех, что я когда-либо узнал про каэритов. Как часто бывает, когда накрывает паника, ничего не приходило на ум, и мне оставалось только осторожно и раздражённо хмуриться, когда человек в лисьих сапогах присел передо мной на корточки. Его широкое лицо с тяжёлым подбородком заросло чёрной бородой. Смуглую кожу усеивали красные отметины, характерные для его народа. Они покрывали весь лоб до самых светло-зелёных глаз. Я бы счёл его приятным на вид, если бы не мрачно нахмуренный от негодования лоб. Ясно было, что визитёров он не жалует, и об этом так же свидетельствовал изогнутый нож в его руке, в котором я опознал нож для свежевания, причём, недавно использованный, поскольку, хоть клинок и был чист, но рукоять и рука, державшая её, были обильно забрызганы засохшей кровью.

Именно от вида крови в моей голове что-то сместилось — единственное слово, накарябанное другим идиотом, оказавшимся в похожих обстоятельствах.

— Эспета! — от страха практически крикнул я. И чтобы продемонстрировать понимание, я поднял ладони вверх, широко разведя пальцы. — Открытые руки, — добавил я с полной надежд улыбкой.

В ответ негодующий взгляд зеленоглазого мужчины немного смягчился, хотя и не настолько, как мне бы хотелось. Если уж на то пошло, его лицо теперь выражало по большей части мрачное веселье. Я раздумывал, откуда эта весёлость — от моего произношения, или от абсурдного домысла, что он придерживается этого предположительно священного обычая. Оказалось, то ли этот человек не очень-то почитал традиции, какими бы священными они ни были, то ли Улфин ошибся в описании этого аспекта культуры каэритов.

— Руки ишличен никогда не открыты, — сказал мне зеленоглазый на ломаном альбермайнском, крепко ухватил меня за волосы и поднял мою голову, выставив горло. — Зачем открывать мои?

Другое слово слетело с моих губ, как только лезвие коснулось кожи, и вот оно-то принесло желаемый эффект:

— Доэнлишь!

Он помедлил, и я почувствовал, как ужалило остриё клинка, и небольшая струйка крови жарко капнула на кожу. Но куда важнее была дрожь, которую я ощутил в руке, державшей мои волосы.

— Доэнлишь, — повторил я, стараясь говорить тихо, чтобы от движений горла лезвие не вонзилось глубже. — Я… её друг. Она… благословила меня. — Не совсем правдивое, но и не совсем ложное описание моей связи с Ведьмой в Мешке, но этот неприветливый тип не мог о таком знать. Он знал только то, что я произнёс имя, обладавшее очевидной властью.

Каэрит ещё пару ударов сердца держал меня, то ли от нерешительности, то ли от жестокости, а потом отпустил, сердито фыркнув.

— Ишличен друг Доэнлишь, — с презрительной подозрительностью прорычал он, хотя я почувствовал, что он просто вслух проговорил свои мысли. Он смотрел на меня, пока я слабо вытирал кровь с шеи, а потом присел, грубо схватил меня за руки и потянул. Хотя этот мужчина явно обладал немалой силой, но ему потребовалось несколько попыток, чтобы вытащить меня из сугроба. Высвободив, он отпустил меня и нетерпеливо махнул ножом:

— Вставай!

Я попытался подчиниться, но понял, что ноги по-прежнему не слушаются. Мне удалось подняться лишь на четвереньки, отчего по всем моим напряжённым мышцам прошли мучительные импульсы, и тогда я рухнул бесполезной грудой. Каэрит осыпал меня потоком слов, которые я счёл отборной бранью на его языке, а потом с явной неохотой зашагал вокруг. Не требовалось особой проницательности для понимания, что он раздумывает, не оставить ли меня здесь.

— Доэнлишь, — сказал я, извернувшись на земле, чтобы посмотреть на него, — она проклянёт вас, если не поможете мне.

В ответ на это утверждение на его лбу появилась морщина, а губы изогнулись — выражение такое, словно я сказал нечто абсурдное и в той же мере тревожное. Ещё немного молча подумав, он вздохнул, наклонился, взял меня за голени и потащил по снегу. Он не особенно заботился о препятствиях на дальнейшем пути, и я несколько раз болезненно сталкивался со стволами деревьев, упавшими ветками и скрытыми под снегом камнями. К счастью, возродившаяся вспышка истощения вскоре избавила меня от неудобств, и я уплыл обратно в беспамятство под голос каэрита, выкрикнувшего нечто на своём языке.

Разумеется, тогда я понятия не имел о значении этих слов, но мой разум умудрился сохранить их спустя все эти годы, и потому я могу привести их перевод: «Откройте хлев! У меня тут ещё навоз в кучу!»