— Что ты видишь? — спросил я у Эйн.
— Птичку на камушке, — сказала она, озадаченно прищурившись.
— Что это за птица?
— Малиновка. — Эйн перестала щуриться, поскольку возобладала её многолетняя любовь к животным. — Красивая.
— Да. — Я кивнул на её рюкзак. — Запиши.
— Записать что?
— То, что видишь. Птицу, камень, ручей. Записывай всё. — Это был ещё один урок Сильды, хотя для его выполнения мне в основном приходилось полагаться на свою память, поскольку на Рудниках очень мало разнообразия в сценах, достойных описания.
Эйн послушно достала из ранца своё перо, чернила, пергамент и плоскую деревянную доску, которую она использовала в качестве письменного стола. Вид этой грубо выструганной штуки вызвал у меня острую боль по моему чудесному складному письменному столику, который я потерял в хаосе разграбления Ольверсаля аскарлийцами.
На лице Эйн появилось сомнение, и, вынимая пробку из чернильницы, она спросила:
— Зачем?
— Простое цитирование чужих слов не научит тебя, как писать по-настоящему, — сказал я. — Подлинные навыки приходят с пониманием.
Снова прищурившись, она уселась возле меня, аккуратно поставив чернильницу, чтобы я её не перевернул, обмакнула перо и принялась писать. Как обычно, пока она писала, я исправлял ошибки, а иногда направлял её руку, чтобы получились правильные буквы. У неё по-прежнему выходили только неуклюжие, зазубренные каракули, но в последние дни начинала проявляться хоть какая-то удобочитаемость. Сегодня Эйн колебалась больше обычного, перо замирало над пергаментом, как было и у меня, когда Сильда впервые начала со мной заниматься. Механическое заучивание всегда легче, но если Эйн хотела стать настоящим писарем, то приходилось учиться записывать свои слова.
— Малиновка сидит на камне, — с гордой улыбкой прочитала она, закончив труды. Хоть в моих глазах Эйн и оставалась ребёнком, но её улыбка напоминала мне, что на самом деле это уже молодая женщина, и к тому же миловидная. Меня это в равной мере удручало и отвлекало.
— Хорошо, — сказал я. — Продолжай. Опиши птицу, опиши камень. И только то, что видишь. Какие звуки издаёт ручей? Чем пахнет воздух?
Некоторое время я смотрел, как царапает её перо, но мой разум вскоре снова вернулся ко сну. Хотелось бы мне думать, что никогда ранее не виданные мною птицы, пирующие на трупах, это всего лишь продукт разума, недавно подвергшегося травме. Кто знает, какие эффекты может оказать треснутый череп на мозги внутри него? Однако птицы казались более реальными, более детальными по своему виду, чем это возможно для простого вымысла расстроенного воображения. А ещё в словах Эрчела слышалась раздражающая нотка правды, выделявшая их из бессмысленных фраз, с которыми мы сталкиваемся в наших ночных путешествиях.
Я содрогнулся, плотнее натянул плащ и заметил, что Эйн напевает во время работы. Голос у неё был приятный, от природы мелодичный, и мычание периодически сменялось короткими стишками. Обычно то были бессмысленные частушки, безо всяких намёков на что-либо, кроме рифмы, но сегодня в её песне содержалась капелька смысла:
— Так прощайте же все, мои сёстры, и братья, — пела она. Мелодия казалась необычной, но приятно печальной. — Прощайте же все, братья по стали…
— Что это? — спросил я, и Эйн подняла взгляд от пергамента.
— Всего лишь песенка, — сказала она, пожав плечами. — Я пою, когда работаю.
— Ты сама её сочинила?
— Я сочиняю все свои песни. Всегда сочиняла, с самых малых лет. Маме нравилось, когда я для неё пела. — Её лицо немного омрачилось. — Когда я пела, она не так злилась, поэтому пела я много.
Я махнул рукой на пергамент:
— Запиши её, ту, что ты сейчас пела.
Она с сомнением нахмурилась:
— Я не знаю, как записать все слова.
— Я тебе покажу.
Сначала её рука двигалась ещё нерешительнее, но вскоре стала увереннее, по мере того, как Эйн всё больше нравилось занятие — она писала строчки и тут же напевала их:
— Ведь сюда мы пришли накануне сраженья, и знаю, что здесь моя решится судьба…
— Это всё? — немного погодя спросил я, когда она заполнила стихами весь лист пергамента.
— Во всяком случае всё, что я придумала.
— И как ты её назвала? Хорошей песне нужно название.
— «Боевая песня», потому как я начала её петь сразу после Поля Предателей.
— Немного банально. — Я взял у неё пергамент и перо и приписал над стихами название, хорошенько украсив буквы.
— Судьба Воина, — прочитала Эйн и поджала губы, как бы сдерживая презрительность.
— Это поэтично, — сказал я чуть раздражённо, что ей вроде бы показалось забавным.
— Как скажешь.
