Мученики идеи полностью

Свершилась смертная казнь над чистейшим пропагандистом, исследователем различных религиозных сект и, главным образом, штундисткой. Расстреляли Ивана Мартыновича Ковальского по натуре противника террора и всякого рода насилий, по приказу шефа жандармов Мезенцева, которому развратный и трусливый царь Александр II вручил судьбу всей России. Непосредственно за этим террористы — революционеры казнили Мезенцева.

Акт этот был совершен блестяще в том отношении, что участники этого дела не были обнаружены и что казнь эта была совершена сейчас же непосредственно за казнью Ковальского.

После этого царь разделил всю Россию просто-на-просто на генерал-губернаторства, предоставив безконтрольную власть каждому генерал-губернатору в его владениях.

В Одессу назначен был Тотлебен; правой рукой его, известный своею безграничною жестокостью, Панютин.

Тут то и началась в буквальном смысле слова вакханалия: арестовывали всех, кто носил стриженные волосы, всех, кто носил шляпу с полями, кто имел в руках тросточку, кто надевал плед и т. д. и т. д.

Тринадцатилетние дети наполняли тюрьмы как политические преступники. «Вы кто такая» спрашивает такая преступница другую. «Я, и я политическая^», отвечает ей та с гордостью. «За что вы меня арестовали и держите в одиночном заключении вот уже восемь месяцев» спрашивает пожилая женщина Панютина. «За то, что вы родили такую ужасную дочь», был грубый ответ. Ужасная дочь скрыла своего мужа.

Убивают 16 летнего мальчика Сомова за то, что он обругал царя. «Бей до полусмерти», было лозунгом тогдашнего правительства.

Караульные солдаты, ходя по тюремному коридору, взволнованно шепчут: «а черт его знает как до полусмерти… надо скрыть следы, давай обольем мертвеца керосином… скажем сжег себя»…

Эта мысль кажется им блестящею… Она приводится в исполнение и следы тяжкого гнусного преступления скрываются. Караульные так взволнованы, что позабыли о том, что здесь за дверьми сидят заключенные которые могут услыхать их. Да и что им могут сделать заключенные?!.. Воля Панютина превыше всего…

Времена эти напоминали времена Ивана Грозного. И следствием этого безвременья было то, что с одной стороны развивалась чрезмерная паника, с другой наростали, как грибы в дождливую погоду, фанатики, защитники обиженных, угнетенных.

Под этим впечатлением выделилась группа революционеров, отколовшаяся от партий и решившая за свой риск и страх всеми возможными способами бороться с угнетателями.

Для такой борьбы нужны деньги и деньги. Остальное все приложится, все пойдет как по маслу…

Не помню какой именно это был год. 1867 или 1868… Меня с моей меньшей сестрой привели в образцовую школу девиц Витен. Школа эта помещалась в доме Попуда и выходила окнами на Соборную площадь.

Помню как мы с сестричкой были поражены тем, что при входе представилось нашим глазам — всюду чучелы животных и зверей… Но какие! Совсем живые!! Мы с сестрой остались одни и подбегали то к одному, то к другому, рассматривая его внимательно, чтобы убедиться не живой ли этот зверь, не настоящий ли… Помню, как мы хотели засунуть пальчик в оскаленную пасть тигра и как одергивали, боясь, что зверь откусит пальчик.

Школа девиц Витен славилась тогда на всю Одессу как образцовая, которая могла гордиться не только своим оборудованием, но и учительским персоналом. Образование в ней велось по последнему слову науки, что страшно не нравилось царскому правительству.

Вышла к нам красивая стриженная брюнетка с умными, огненными и, в то же время в высокой степени, добрыми глазами, лет 20–22-х не более… Обласкала нас, приголубила. Это и была Елена Ивановна Россикова, урожденная Витен, отдавшая себя и свое большое состояние (тогда у обеих сестер было восемьдесят тысяч рублей) на дела служению благу народному.

Та самая Россикова, которая после страшной, неравной борьбы с правительством царизма, решила выбрать иной путь.

Как честно, как смело, как правдиво звала она своего любимого мужа пойти с нею по иному пути!