Письмо ее к мужу, как одно из усугубляющих вину обстоятельств, читалось на суде 15 января 1880 г., когда она судилась за ограбление Херсонского казначейства посредством подкопа, совершенного в 1879 г. вначале июня месяца…
Страдая, тяжко страдая от неудач, от казней, к которым приговаривали дорогих ее сердцу молодых людей, беззаветно отдававших себя в жертву за народное благо, она задумала громадное дело: посредством подкопа достать много, много денег и освободить из тюрем тех, которых ждала неминуемая казнь. Она говорила: взять в казначействе царские деньги это не значит украсть; это значит — конфисковать у царя, как он много раз конфисковывал у политических деятелей. Это она и сказала на суде в своей последней речи, хорошо понимая, что ответственность за это увеличивается во сто крат.
Да, разочарованная путем легальной борьбы с неправдой и тьмой, она ринулась на дорогу тернистую, тяжкую, полную муки жертв.
Как фанатик, она не остановилась на полупути. Она шла твердым, уверенным бесповоротным шагом.
Деятельное участие в подкопе принял Федор Николаевич Юрковский, увлекавшийся тогда мечтою об освобождении из тюрем заключенных друзей.
Подкоп был вполне удачен. Денег можно было взять двадцать пять миллионов рублей, а взято было лишь полтора, так как не было людей, которым можно было бы доверить, при том же многие из партии были против такого рода действий как ограбление.
Что скажут французские коммунары? Это страшило многих.
Елизавета Николаевна Южакова отказалась поэтому помогать Россиковой, несмотря на дружбу с нею и полную солидарность во всем прочем.
Я отказывалась принимать участие в каком бы то ни было деле, так как тогда именно была под тяжким впечатлением смерти, неожиданной смерти от дифтерита, который длился лишь несколько дней, любимейшей младшей 19 летней сестры. Я безумствовала, ложилась с нею в гроб, галюцинировала была в летаргическом сне… Николай Лукич Властопуло, близкий друг Юрковского, арестован. Лучшие силы заняты погонею за Александром II.
Раскол этот несомненно был гибелен для дела Россиковой и Юрковского.
И вот при таких неблагоприятных условиях Россикова и Юрковский Федор Николаевич решили не откладывать облюбованного ими дела, в виду надвигавшихся виселиц… Надо было спасать дорогих друзей, надо было освободить из тюрем мучеников идеи.
Пришлось работать только вдвоем Россиковой и Юрковскому.
Ничто и никто не мог отвлечь их от этого дела, полного несомненного риска.
Я, заразившаяся тогда дифтеритом и нервно больная, жила в Севастополе.
Россикова обратилась за помощью к одному уголовному, Клименко-Погорелову, который когда-то строил дом где находилось казначейство, а тот взял в помощь молодую свою жену восемнадцатилетнюю Морозову, она то и погубила впоследствии окончательно все дело.
Предвидя все недочеты, могущие произойти от того, что в таком серьезном и рискованном деле участвует чуждый элемент, Юрковский вызвал меня телеграммой, несмотря на то, что я была больна. Получив телеграмму, я тотчас же выехала и решила помогать.
Нам с Юрковским удалось закопать пол миллиона рублей в г. Алешках, где он снял квартиру на имя моей матери, не посвященной ни во что.
Целый же миллион и различные бланки для паспортов Россиков вместе с Погореловым увезли в мешках на возу в одно из селений под Херсоном.
И это только потому, что некуда было девать с таким трудом и риском доставшихся денег.
А риск по истине был велик. Все время когда я пишу о подкопе Херсонского казначейства я ясно, ясно слышу й-й-й-ка-ние ведер, которыми вытаскивали землю из тунели, проводимой из квартиры Россиковой под казначейство. На углу квартира Россиковой, на противоположной стороне казначейство; громадный двор, саженей в 159, разделяет квартиру Елены Ивановны от казначейства, у стены казначейства ходит часовой с ружьем.
Подходя к квартире Россиковой, я чувствую колотье в икрах ног, ноги подкашиваются, душа замирает, сердце страшно сжимается от этого й-й-й-кания ведер. Замечают ли друзья как опасно их предприятие? Слышат ли они это опасное икание ведер, раздающееся протяжно и ясно слышное еще за квартал до их квартиры.?! Жара… духота… окна раскрыты и лишь защищены ажурными низко спускающимися занавесями… Несмотря на мрачное удрученное состояние, я дрожу за своих друзей… Доведут ли до конца, неотступная, неотвязная мысль…
Вхожу в светски убранную, вполне приличную комнату… прохожу дальше в соседнюю — полнехонько земли, в третью то же, в четвертую то же. Юрковский лежит в бреду прямо на земле; его бьет перемежающаяся кавказская лихорадка… Россикова и Погорелов вытаскивают в ведрах землю… помогаю… тяжкая работа… Когда у Юрковского нет приступа лихорадки, работа идет веселее, легче: он силен и очень энергичен; работа пересыпается остроумными шутками.
После моего предупреждения ведра чем то смазываются и не так отчаянно икают, а все же икают.