Атайя Трелэйн заточена в отдалённом монастыре, а её магия заперта блокирующим заклинанием, грозя принцессе гибелью. Но друзья не дремлют, ищут её и найдут. Однако спасение не означает, что трудности позади. Король Дарэк всё-таки решается на создание Трибунала, органа инквизиции, призванного террором против лорнгельдов и им сочувствующих уменьшить число сторонников Атайи. К тому же в дело вступает новая сила — Мудрец острова Саре, глава нескольких сотен колдунов, укрывшихся давным-давно от террора короля Фалтила. Он одержим идеей превосходства лорнгельдов над обычными людьми и уверен в их праве на власть. Мудрец намеревается предложить помощь Атайе, так как уверен, что пришла пора обитателям острова Саре показать себя миру.
Сестра Катрин выскочила из кельи и захлопнула за собой дверь, о которую тотчас разбился глиняный кубок.
— И держись подальше, лживая кровопийца! — раздался изнутри пронзительный крик. Вслед полетел еще один сосуд, вдребезги разлетевшись о железный косяк. — Держись подальше и оставь меня в покое!
Пытаясь сохранять спокойствие, Катрин задрала кверху подбородок и сдула со лба белокурый локон, выбившийся из-под плата. Тонкие ноздри раздувались от негодования.
— С радостью, — парировала она, однако голос дрожал, и ответ прозвучал неубедительно.
Юная монашка, не тратя времени, опустила засов, чтобы разгневанная узница не вырвалась наружу. Сестра Катрин перевела взгляд на небо.
— Господи, дай мне силы.
Она втянула тонкие дрожащие пальцы под широкие рукава и поспешила вдоль коридора гостевого крыла монастыря. Полы строгой серой рясы тянулись по полу точно журчащая вода.
— Ой!
Завернув за угол, Катрин вздрогнула от испуга: она едва не натолкнулась на двух женщин, тихо приблизившихся с другой стороны. Одна из них — полная суровая мать-настоятельница средних лет, другая — пожилая худышка с горбатой спиной, кожа на лице ее была туго натянута и испещрена морщинами, напоминая известняковые стены коридора. На обеих были простая серая мантия и накрахмаленный белый плат — одежда ордена, лишь по черному палантину, перекинутому через плечо первой, можно было догадаться о ее принадлежности к высшим чинам монастыря Святого Джиллиана.
Сестра Катрин приложила руку к груди — сердце учащенно билось, — затем опомнилась и почтенно опустила голову:
— Доброе утро, мать-настоятельница. Доброе утро, сестра Эдвина.
Настоятельница Мария-Елена молча кивнула, заметив растерянность на лице молодой монашки. Недовольно сложив губы, она бросила взгляд на коридор, откуда пришла Катрин. У матери не было сомнений, что — или, точнее, кто — мог довести девушку до такого нервного состояния.
— Как она сегодня? — спросила Мария-Елена.
— Боюсь, хуже, чем когда-либо, — ответила Катрин, усталой рукой заткнув выбившийся локон под плат. — Вчера вела себя весьма тихо, но сегодня…
Монашка прикусила дрожащую нижнюю губу, однако не смогла подавить горечь, и слова полились как яд из разбитого сосуда:
— Да простит меня святой Джиллиан, но мне иногда кажется, что я ухаживаю за самим дьяволом!
— Катрин! — Настоятельница окинула ее проницательным взглядом сверкающих карих глаз. — Не говори такое всуе. У дьявола есть уши, и за подобную дерзость он может послать тебе в попечение беса.
Монашка опустила овальное лицо, тотчас раскаявшись, и шмыгнула носом.
— Простите меня, — пробормотала она. — Мне следует проявлять больше сострадания.
Настоятельница Мария-Елена прислушалась: из коридора доносилось слабое пение, жуткая мелодия иногда прерывалась взрывами смеха. Лицо ее помрачнело.
— Мы должны сострадать любой Божьей твари, сестра Катрин, — задумчиво произнесла она. — Однако принцесса Атайя к ним не относится. — Настоятельница улыбнулась монашке в знак прощения. — Я только хочу сказать, что не нужно призывать в нашу обитель дьявола. Нам забот и от его отродья хватает.
Мария-Елена повернулась к пожилой женщине:
— Пойдем, Эдвина. Посмотрим, как поживает ее высочество.
Силясь улыбаться, сестра только недовольно поморщилась, лицо превратилась в высохший фрукт.
— А утро так хорошо начиналось, — произнесла Эдвина, чтобы никто не услышал.
— При всем уважении к вам, мать-настоятельница, — дерзнула сказать Катрин, взволнованно ломая руки, — не думаю, что будет мудро…
— Успокойся, Катрин… ты слишком возбуждена! Я видела ее всего десять дней назад. Насколько ей могло стать хуже?
В глазах Катрин мелькнуло отчаяние.
— Пожалуйста, молю вас…
После сурового взгляда настоятельницы отпали все возражения.
— Иди переоденься, сестра Катрин, — резко велела Мария-Елена. — На твоем платье пятна.
Юная монашка посмотрела на жирные разводы — след от кушанья, которым запустила в нее Атайя, — и покраснела.
— Да, госпожа, — ответила она, поклонилась и с заметным облегчением засеменила прочь.
По коридору опять зазвучало жуткое пение, настоятельница рассеянно поправила епитрахиль. В каменных стенах эхо походило на вопль призрака, совершающего утренней променад по замку.
— Возможно, сестра Катрин права, — сказала Эдвина и коснулась костлявыми пальцами руки настоятельницы; ей было страшно входить в келью Атайи без вооруженных мужчин за спиной. — Хоть король и пытался убедить нас, что чары его сестры здесь не действуют, я все же боюсь…
— Вздор, — уверенно ответила настоятельница, снова задрав подбородок. — Без своей магии Атайя Трелэйн всего лишь умалишенная. Да, она сумасбродна, но все, что она может, так это выругаться и запустить кубком, что уже не раз делала.
Мария-Елена с невозмутимой уверенностью пошла вперед, и Эдвина недовольно последовала за ней, слегка прихрамывая.
