Только пройдя по крутой, мощенной булыжником улице, ведущей вверх от гавани, Рикке поняла, насколько ей недоставало Уфриса. Запаха моря и чаячьего гама. Чувства, что знаешь каждый закоулок и каждое лицо. Ее отца – ведь в гулком пространстве замка Скарлинга и в парадных салонах Адуи память о нем несколько затуманилась. Здесь она вновь вернулась к ней с такой остротой, что Рикке захотелось плакать.
Впервые за долгое время она чувствовала себя дома.
Она прошла под резными потолочными балками, куда они с Лео любили забираться, когда были детьми. Ее палец прочертил волнистый след в пыли на сиденье, где ее отец вершил свой суд. Она вышла из тени в залитый солнцем сад и опустилась на посеревшую от времени скамью, щурясь в сторону моря.
Весна была в разгаре. Сад снова зарос, как это бывало всегда – все то, что посадил ее отец, перло сплошной необузданной массой, совершенно не так, как он планировал. С осыпающейся стены соскользнула плеть вьюнка, рассыпав белые цветы по его могиле. Он бы, скорее всего, рассмеялся при виде этого и сказал бы, что время оставляет нас всех в дураках.
Рикке подумала о той девчонке, которой она была, когда Изерн взяла ее с собой в горы, чтобы доказать, что у нее есть Долгий Взгляд: глупой, дерганой и мягкой. Не знающей множества вещей. Ни стойкости, ни мозгов – но зато доброе сердце. Она прикоснулась кончиками пальцев к татуировкам на своем лице. Так много изменилось… Рикке не была уверена, действительно ли перемены были к лучшему.
– Твой отец любил это место. – В дверном проеме стоял Трясучка, сложив руки на груди.
– Больше всего на свете он любил сидеть здесь и смотреть, как все растет, – отозвалась Рикке.
– Да уж, заросло тут все знатно.
– Конечно, у него ведь никогда не хватало времени на прополку, со всеми этими войнами, в которые его втянули.
– Это так. Но теперь ты сделала своим садом весь Север. – Трясучка покачал головой, словно до сих пор не верил. – Думаю, он бы гордился тобой.
– Разве? После всего, что я сделала? «Черная Рикке», так меня теперь кличут.
– Славное имя.
– Имя, которое дают убийце, потому что хуже него нет человека на всем Севере.
– Это просто имя. Оно станет тем, чем ты его сделаешь.
– Ну, наверное… – Рикке поставила локти на колени и подперла ладонями подбородок. – Скажи, Трясучка, я ведь правильно поступила?
– Я бы сказал, что ты спрашиваешь не того человека.
– Я спрашиваю единственного человека, которому я доверяю.
– Потому что я сам столько раз поступал неправильно?
– Ну да, и теперь ты должен знать разницу, разве нет?
– Не уверен, что она есть, эта разница…
Он опустился на скамью возле нее.
– Это утешает – когда говоришь себе, что где-то в мире есть какая-то большая правда. Что где-нибудь в горах есть старый мудрый ублюдок, которого надо только отыскать, и он скажет тебе все ответы. И тогда у тебя больше не останется ни сомнений, ни сожалений.
Трясучка глянул вбок, и солнечный свет блеснул в его металлическом глазу.
– Но насколько я знаю, все совсем не так просто. Правильно, неправильно… все зависит от твоей позиции. Каждое твое решение для кого-то хорошо, для других плохо. А если ты вождь, ты не можешь делать только то, что хорошо для тебя и тех, кого ты любишь. Тебе приходится искать наилучший вариант для наибольшего количества людей. Или наихудший для наименьшего. Так пытался поступать твой отец, а у него не было волшебного глаза, который бы видел, чем все кончится.
Он раскинулся на скамье, вытянув одну ногу, и устремил взгляд в морскую даль. Ветерок шевелил седые волосы вокруг его морщинистого, обветренного лица.
– Сомнения и сожаления – это цена того, что ты отбрасываешь тень на земле. Единственные, у кого их нет, это мертвые. Если ты хочешь знать мое мнение, я бы сказал, что ты сделала лучшее, что могла сделать.
Рикке поглядела на отцовскую могилу и скривила лицо.
– Тогда почему же мне так больно?
– Я сказал, что ты сделала лучшее, что могла. Я не говорил, что не будет больно. Могу сказать только одно… – Он сдвинул брови, опустив взгляд к кольцу на своем мизинце. – Когда делаешь худшее, то чувствуешь себя не менее паршиво.
– Клянусь гребаными мертвыми, только не говорите мне, что вы сидите тут и предаетесь тоскливым воспоминаниям!
Изерн широкими шагами вошла в сад, громко чавкая заложенной за щеку чаггой. Рикке скрипнула зубами. Она уже начинала уставать от вечной правоты Изерн-и-Фейл.
– Сомнения и сожаления, Изерн. Это цена того, что ты отбрасываешь тень на земле.
– Это так, но у тебя нет на них времени. У тебя целый Север только и ждет, когда ты выведешь его из темноты к серебряному благословению луны! Ну-ка, скажи мне – что еще ты могла сделать?
– Ничего, – буркнула Рикке, еще глубже зарываясь в свои ладони и теребя кончиком пальца кольцо в носу, так, чтобы оно щелкало по губе. – Ровным счетом ничего.
Но это не мешало ей снова и снова возвращаться к случившемуся, в любой свободный момент с тех пор, как они покинули Адую. В том числе и прямо сейчас.
