– Все банки преступны. Возможно, здесь оперировали меньшими суммами и под более высокие проценты, но прибыли текли в те же самые сундуки. В те же самые карманы. В те же самые бездонные колодцы алчности! Этот погреб был таким же филиалом банкирского дома «Валинт и Балк», как и то великолепное здание у Четырех Углов. – (Огромная дверь его хранилища, кстати, до сих пор сопротивлялась любым попыткам слесарей, инженеров и операторов гуркского огня.) – Корни этих отвратительных учреждений проникли глубоко во все части Союзного общества. – Пайк скривил губу, наблюдая за бумагами, сгружаемыми на повозку. – Это паутина долгов и коррупции, тянущаяся от самых ничтожных к самым великим. Это гниль, которую необходимо выжечь. – Двое констеблей выволокли на улицу визжащего клерка. – Без сомнений. – В воздухе замелькали дубинки, черные на фоне языков пламени. – Без колебаний. – Обмякшее тело потащили прочь с болтающейся головой. – Без пощады.
Развязанная Пайком война с банками выглядела все более фанатичной – но никто не мог отрицать, что фанатизм был сейчас в моде.
– А что насчет всего остального? – спросила Вик.
Комиссар повернулся к ней. Его дыхание клубилось облаком вокруг поднятого воротника.
– Что насчет всего остального?
– Я признаю, мятежей в последнее время не было…
– Слишком холодно, – шепнул Огарок, пытаясь собрать тепло своего дыхания в побелевших ладонях.
– …Но грабежей, разбоя, насилия сейчас ничуть не меньше, чем когда Ризинау был председателем.
– Даже больше, – пробормотал Огарок. – Если это возможно.
– На улицах полно бездомных. Полно отчаявшихся и голодных. Они приходят отовсюду в поисках работы – притом что работы в городе меньше, чем когда бы то ни было! Фабрики закрываются. Мануфактуры разрушены. Ни угля, ни пищи… – Вик облизнула обветренные губы, глядя, как из погреба вытаскивают закованных в кандалы работников «Валинта и Балка». – Ни денег.
– Нам следует сосредоточить свои усилия на крупных преступлениях. О мелких позаботятся сжигатели.
Вик скривилась, глядя на костер в конце улицы. На нем вроде бы не сжигали людей – но лишь потому, что Судья желала настоящего зрелища, когда их позже спихнут с вершины Цепной башни.
Ей следовало держать рот на замке. Она всегда держала его на замке. Но почему-то это давалось все с бо́льшим трудом.
– Со всем уважением, комиссар, но, как мне кажется, сжигателям все равно, кого наказывать – виновных или невиновных.
Пайк почти ее не слушал.
– Нашей целью остаются банки. Ростовщичество – худшее из преступлений.
– Хуже, чем убийство?
– Убийство уносит из наших рядов одного гражданина. Банки заражают своей алчностью всех. – В уголках глаз Пайка мерцали отблески костра. – Насколько мы приблизились к тому, чтобы отыскать управляющего Адуанским филиалом «Валинта и Балка»? Мне не терпится увидеть, что они прячут в своем хранилище.
– Мы понемногу продвигаемся. Допрашиваем работников. Но их несколько сотен, и большинство ничего не знают, кроме своего маленького кусочка ведущихся дел. Как выясняется, банк владел недвижимостью по всему городу – просто невероятно, сколько зданий ему принадлежало.
– Мы отберем их обратно, – сказал Пайк, – и отдадим народу.
Вик взглянула в сторону костра.
– И что народ с ними сделает?
– Иногда, чтобы изменить мир, необходимо сперва…
– …сжечь его дотла, – тихо закончила Вик. Впрочем, это все больше и больше звучало похоже на слова сумасшедшего в оправдание своей любви к разжиганию пожаров. – Если управляющий в городе, мы найдем его.
– Держите меня в курсе, – жестко кивнул Пайк и зашагал прочь в сопровождении дюжины констеблей.
Они прошли мимо какой-то фигуры, стоявшей в тени дверного проема по другую сторону улицы. Женщина с дощечкой, приставленной к бедру. Она окинула взглядом блестящих глаз Пайка и его свиту, погреб и повозку, потом устремила взгляд в сторону освещенной костром толпы сжигателей.
– Проследи, чтобы все это добралось до Дома Истины, – буркнула Вик Огарку.
– Мы теперь называем его Домом Чистоты, ты не забыла?
Вик уже переходила улицу, на ходу засовывая руку в карман и нащупывая холодные ребра кастета. Лучше приближаться к любому человеку так, словно он представляет угрозу. Впрочем, женщина не выглядела особенно опасной. Ее губы имели синеватый оттенок, края ноздрей покраснели, на плечи было наброшено старое стеганое одеяло с прорезанной дыркой для головы.
– Ваше имя, гражданка?
– Грум, инспектор. Карми Грум. – Она опустила свою дощечку. К ней был прикреплен лист бумаги, в черных пальцах другой руки она сжимала обломок угля. – Я художница.
Вик немного расслабилась. Насколько это было возможно.
– Я вижу.
– Я делаю наброски. Для картины.
Вик нахмурилась, поглядев на костер, на оборванные фигуры, греющие руки у огня, на сжигателей, выволакивающих жителей из зданий, на констеблей, опустошающих погреб, который оказался банком.
– Вы хотите это нарисовать?
– Будущие поколения могут не поверить, что это когда-то происходило. – Выдув струйку пара, она сдула с лица прядь светлых волос и вернулась к своим зарисовкам, зашуршав углем по бумаге. – И тогда это может произойти снова.
