– Когда я подрасту, – ответила юная королева, сдерживая себя. – Когда я стану ощущать себя женщиной, а не девочкой. Когда природа даст сигнал к тому, что пришла пора материнства.
– Но ведь вы уже не девочка! Забыли брачную ночь?
– Постель еще не делает из девочки самку, способную плодить. Она отбирает у нее девственность, только и всего. Возраст командует здесь. Вам надо научиться ждать.
– Ждать? У меня нет времени, мне нужен наследник.
– Тогда вам надо было найти себе жену лет на пять старше меня.
– Что ж, неплохая мысль! – воскликнул Филипп. – Коли так, я разведусь с вами.
– Как!.. – только и смогла вымолвить Изабелла, уже смутно различая силуэт мужа сквозь пелену, застлавшую глаза.
– На днях я соберу ассамблею, которая займется бракоразводным процессом.
Больше Филипп не захотел разговаривать с женой. Довольно уже, она хорошо все поняла. Сказал свое последнее слово и вышел, хлопнув дверью. А бедная юная королева упала на колени и, воздев руки к груди, собралась помолиться… Но не смогла. Свалилась кулем на пол и забилась в рыданиях.
На мой взгляд, вряд ли происходил такой разговор между королем и его супругой Изабеллой. И все же, если верить историкам и рукописям монахов-летописцев, он состоялся – именно в таких или примерно таких выражениях.
Первым, кого увидел Филипп, пройдя несколько десятков шагов, был Герен. Король бросился ему на грудь и заплакал. Герен все понял. Молчал, прижимая к себе тело молодого монарха и покачивая головой.
– Герен, – поднял на него глаза Филипп, – я только что обидел мою Изабеллу, которую люблю больше жизни. Но мне придется устроить процесс… И там, пожав в ответ руку графу Эно, я брошусь в ноги к своей жене и буду умолять ее простить меня.
– И правильно поступишь, – только и ответил ему монах.
В этот день Гарт так и не видел больше Маргариту Нормандскую. Они встретились утром следующего дня на манеже, где происходило обучение стрельбе из лука. Неподалеку устроили квинтину[43]. Все это близ набережной, слева от Королевских садов.
Была середина апреля. Светило солнце, дул с Сены легкий ветерок, наливались цветки сирени, радовали глаз желтые колонии одуванчиков вдоль дорожек.
Маргарита – в легкой красной мантии и зеленом платье с глубоким вырезом вокруг шеи – была не одна. Чуть ли не все придворное общество высыпало на набережную, чтобы поупражняться и поглядеть на состязания молодых оруженосцев и тех, кого недавно посвятили в рыцари. Вдову Генриха Молодого, как обычно, окружали дамы, но она нашла способ вырваться из кольца. К ним подходил Гарт, и она увидела его. Случай представился ей удобным, другого такого может не случиться или попросту долго ждать. Не сводя с него взгляда, она сделала ему навстречу несколько шагов.
– Вы уже давно поняли, сир де Марейль, что нравитесь мне, – без малейшего смущения сказала Маргарита.
Вот так, просто, без кривляний и никому не нужной стыдливости в те времена женщина признавалась рыцарю в любви. Сама, не ожидая чуда. У мужчин на уме лишь охота да война, где им хватает грубых наслаждений и постельных сцен с девицами совсем не строгого поведения.
Гарт не сводил с нее глаз. Сама благоухающая весна стояла перед ним, улыбаясь, без стыда предлагая себя.
– Разве только слепой или монах мог этого не заметить, мадам, – ответил он. – Правда, я и сам был когда-то монахом, потом каноником, но все свои обеты я давно растерял в военных походах.
– Вы нечастый гость в дамском обществе…
– Ему хватает труверов.
– Сначала я подумала, что вы тамплиер.
– Может, это и в самом деле так?
– Нет. Тамплиеры коротко стригутся и не бреются, ходят в белых плащах с красными крестами у самого сердца. Таким вас никто не видел.
– Вы правы. Мое призвание не в духовной сфере, к тому же я бываю многословен и не выношу строгого устава. В двух словах – это то, чего они требуют при вступлении в их орден.
– Наверно, это не всё? Расскажите, мне интересно. Они всегда такие важные и совсем не разговаривают с дамами.
– Устав запрещает им это. Белые плащи и рясы, что вы видели, – у рыцарей; их оруженосцы и слуги ходят в черном. А красный цвет на левом плече появился у них недавно, около двадцати лет назад. Их монахи почитают лучших, а не знатных; воины – наоборот. Кстати, они вербуют в свои ряды даже отлученных от Церкви.
– О, весьма неплохой способ избегнуть анафемы. Я слышала, они собрались, чтобы охранять паломников, идущих в Святую землю, и назывались орденом бедных рыцарей Христа.
– Они и сейчас заняты тем же с той разницей, что стали очень богаты, и теперь это орден Храма. Однако думаю, герцогиня, мы встретились не для того, чтобы вести беседу о храмовниках.
Маргарита улыбнулась.
– Почему вы так редко участвуете в турнирах, Гарт? Я не ошиблась, ведь именно так вас зовут?
