…Мои первые очки от солнца были синими. Их не хотелось снимать: повсюду была красота, не было кричащих жёлтых и поглощающих красных. Голубой период Пикассо со всех сторон. И вот в один из таких синих дней моя знакомая предложила поменяться очками. У неё были обыкновенные чёрные, и я, конечно, отказалась. Через несколько минут после этой сцены мои собственные очки сломались. Получается, в этот день очки должны были исчезнуть так или иначе.
Очки исчезли, а дефицит синего в глазах надо было как-то восполнить. И с тех пор эта краска в наборах акварели, пастели, темперы заканчивается у меня быстрее других.
Синий – это основной цвет: его нельзя добыть, смешивая другие краски. Он независим, самодостаточен и холоден. И в какой-то момент он может превзойти сам себя, стать иссиня-синим.
Если бы у этого цвета был вкус, то это была бы конфета «Холодок». Не тот «Холодок», что продадут вам сейчас. А «Холодок» из прошлого. За которым ты несся в столовую во время большой перемены, толпился в очереди, наскребал мелочь, покупал, раздавал всем друзьям, которые вдруг внезапно со всех сторон окружали тебя и протягивали руки. И вот наконец у тебя остаётся последняя конфета, ты кладёшь её в рот и – ощущаешь… Ощущаешь этот холодок между уроком алгебры и геометрии, бесконечные четыре минуты синего цвета. Которые ты забрал в себя, пронёс зачем-то через жизнь и вспомнил, стоя перед синим холстом.
– Но ты так и не сказала, почему синий цвет – это я, – Никто не хочет уходить от волнующей его темы.
Разговор о нём как бы осуществляет его. Да и я не хочу, чтобы Никто исчезал, поэтому продолжаю нашу беседу.
– Ты – как этот синий цвет. Превосходишь сам себя.
Никто приятно удивлён.
Первый раз он проявился семь лет назад. Мне было пятнадцать лет, и я написала стихотворение, которое начиналось так: «Полюбила я Никого…». Надо сказать, что это была самая удачная строчка в стихотворении. И вот после этой строчки Никто и появился. Теперь он всегда со мной и не думает прощаться.
Изначально стихотворение было посвящено тому мальчику, который обещал три раза на мне жениться и развестись. Но Никого оказалось больше.
Никто превзошёл сам себя, вышел из себя и проник в каждый облик.
Со временем оказалось, что Никто может заменить всех.
– О, антиквариат! – Никто, усмехаясь, кивает на запылённый временем кассетный плеер.
Если часы ломаются, то в них застывает время. Если ломается плеер, в нём застывает песня. Смотрю на его сломанный динамик и слышу её: «…районы, кварталы, жилые массивы, я ухожу, ухожу красиво».
– У-ужас, – брезгливо морщится Никто. – Хотя… честно говоря, я тоже помню эту чушь: что-то там «ярко-жёлтые очки, два сердечка на брелке»… Брелоке, кстати. Но из песни слов не выкинешь. Кошмар какой-то.
Кошмар.
Мне одиннадцать лет. На моих джинсах-клёш висит цепь и те самые «два сердечка на брелке»: два скреплённых эпоксидных сердца, а внутри жидкость красного цвета. Пока я иду, жидкость пенится. В ней плавает слово «Love». Было понятно, что «love» круче, чем «любовь».
А выход в свет всегда начинался с кондитерской:
– Можно конфет с татушками?
– Сколько? – спрашивает продавщица.
Высыпаю на прилавок шестнадцать рублей. На весы падают восемь конфет. Это значит, что скоро у меня будет восемь новых татуировок. Но пока у меня только бабочка на запястье, штрих-код на плече, тигр на спине и НЛО на шее.
Татушки быстро смывались – сразу после разговора с родителями. Вечером смываешь, днём снова бежишь в кондитерскую. Однажды мимо меня прошёл дедушка и сказал:
– Красавица, обклеила себя всю, как зек.
У меня в ушах пели «Звери». И я не поняла, почему «зек».
Я спешила в гости к подружке. На её распахнутом окне стоял магнитофон и на весь двор орала «Дискотека авария».
– Включи мне «Небо»!
Нам играло «Небо», а мы играли в мяч.
И тут случилось судьбоносное: мяч задел клейкую ленту с мухами и она упала прямо мне на голову.
Все бросились к моей опозоренной голове отдирать ленту с волос.
– У тебя в голове много мух осталось, беги домой!
О боже! Мухи! В голове! На моих волосах! Ужас!
Бегу. Волосы с мухами развиваются на ветру как паутина. И вдруг слышу:
– Какие люди в Голливуде!
И вот надо же, чтобы самый красивый мальчик на «районе-квартале» впервые заметил меня, когда я была с «мухами в голове»!
«Какие люди в Голливуде» – я впервые услышала эту тупую фразу, и она поразила меня в самое сердце. Точнее, в три сердца, два из которых болтались на «брелке», и красная вода внутри вскипала, как кровь.
И так будет всегда: в самые судьбоносные моменты жизни обязательно будут какие-нибудь «мухи в голове».
В пятнадцать лет он сделает мне предложение «развестись и пожениться», а ещё через год скажет: «Что было вчера, то было вчера».
Я осталась во вчера.
– Точно. Именно там мы с тобой и познакомились, – кивнул Никто. – Ты сидела на стиральной машине.
