Стиральная машина – это место моего уединения. Ванная комната защелкивается на замок, стиральная машина гудит, создавая какой-то межгалактический шум, кажется, что она вот-вот взорвётся, а крутящийся барабан станет новой планетой. Я сижу на стиральной машине, обхватив колени руками. Напротив меня висит плачущее зеркало…
– Ты, правда, так страдала по тому… из «районов-кварталов»? – мой Никто высокомерен.
– Это были стандартные страдания подросткового периода.
– Слушай, – Никто смотрит на плавающую охру в моей акварели. – Жахни уже ультрамарина в свою иллюстрацию!
Точно, я совсем забыла про слона. Синий цвет терпеливо ждёт и из себя не выходит.
Чтобы вывести синий цвет из себя, нужен дополнительный цвет. У каждого цвета есть всего один-единственный дополнительный цвет. У синего это оранжевый. Такое соединение цветов называется «комплиментарным». Оба эти цвета как бы делают комплимент друг другу, становясь контрастнее, ярче. И оба сияют.
Оранжевый в зените, от мастихина земля в саванне потрескалась. Слон бредёт по обнажённой почве.
Синий вышел из себя.
За ним вышел Никто.
Но он вернётся. Мы дополнительные цвета: ты – Никто, я – Никто, никого нет ближе.
Потому что память – это клейкая лента с мухами.
Учатся и преподают здесь только женщины. Исключение – Александр Михайлович, художник-набойщик. Набойщик – это профессия. Но некоторые думают, что фамилия. Он от кафедры несколько отстранён, сидит в своей мастерской (набоечной) и живёт по своему расписанию. И появляется только в случае крайней необходимости – по зову кафедры.
Кафедра художественного текстиля строга, но очень женственна: передумать может в любую минуту, строгость сменить на ласку. И, как настоящая умная женщина, начинает любую просьбу с комплимента:
– Александр Михайлович, дорогой, ты гений-гений, настоящий профессионал, сделаешь нам сетки? Девочки уже нарисовали эскизы, посмотри, будь добр.
Он кивает, не понимая, почему его спрашивают. Он же набойщик. И кто, если не он, будет делать нам офсетные сетки для печати на ткани.
…Первый раз мы увидели Александра Михайловича в мастерской. Мы ввалились к нему всей толпой, нас было двадцать. Нерадивые пожиратели чужого времени.
– Ну, что вы там нарисовали? А самим-то нравится?
На этот вопрос все девушки из скромности ответили: «Нет, не нравится».
– Ну а от меня чего хотите тогда? Переделывайте, если не нравится.
Так он освобождает себе время от нас, даёт себе отсрочку.
Когда эскизы утверждены, мы отдаём их ему, и они отправляются в священную комнату со световым столом. Мы никогда не видели, как это происходит. Наши рисунки просто по волшебству оказывались на офсетных сетках.
– Вот, держи. Красочку положи, проведи и быстро снимай: «вжих»! «Тюк-тюк» тут не надо! Быстро всё делай, пока краска не высохла, поняла?
Конечно, не поняла. Его речь очень специфична. Мы привыкаем. И между собой уже начинаем говорить так же: «тут затюкать надо», «тут шпынь-шпынь, да и всё», «а тут тяп-ляп и это самое». Это универсальный язык кафедры художественного текстиля. Минимализм приветствуется как в картинах, так и в речах.
– Это самое, в молодости-то я, ну, понятно – набойщик, художник, такой весь, мастер. Девушка красивая была. Ну я ей сделал платье шёлковое с рисунком набойным, идёт такая, это самое, ну красиво, солнце светит, шёлк, ну вы знаете, что такое шёлк – тряпочка, и тут бац!.. понимаешь, гроза как начнётся!.. А я, мастер-набойщик, забыл платье, это самое, запарить, спешил. Влюблён, понимаешь. И все узоры бац! – и потекли. Вся красота растворилась. А это шёлк, прозрачная ткань, ну вы понимаете, девушка прозрачная оказалась, – и он рассмеялся. – Но фигура у неё такая… – и набойщик показал волнистый жест рукой, мол, красивая фигура была у девушки, и улыбнулся.
«Кошма-а-ар!» – была первая мысль студенток. Мысль вторая: «А после этого, надеюсь, он на ней женился?»
Институт семьи и брака интересует текстильщиц больше, чем учёба в своей академии.
– Он женат?
– На Мольбертовне. У нас в лицее преподавала, помнишь?
Помню. Мольбертовна. Я видела её один раз в жизни. Она зашла в наш класс живописи и сказала:
– Здравствуйте, сегодня я заменю вашего преподавателя. Меня зовут Екатерина Альбертовна. Вы запомните, потому что все называют меня Мольбертовна.
Всё, что можно забыть, мы забыли. А её отчество запомнили навсегда.
А может быть, это она? Та женщина в шёлке? По описанию похожа: красивая и абрис фигуры совпадает с тем волнистым жестом. Точно она.
Женился, значит.
– Ой, смотрите, камень с крыльями!
– Это гребец. Талисман Озерков. И не крылья это, а вёсла. Хотя… и крылья тоже. Дима говорит, что его «Гребец» – это непонятный человек из непонятных времён непонятно куда гребёт.
– А нам-то куда грести? От «Гребца» в какую сторону?
От «Гребца» направо, налево, по воздуху, по суше и вплавь через лужи.
– Кстати, я не говорила вам, что его родная тётя – Симона Синьоре?
– Какая Симона Синьоре?
