– Люблю? Ха! – Анри пожал плечами и угрюмо усмехнулся. – А разве речь шла о любви? Я же не сказал: «Я люблю ее»; я сказал: «Жить без нее не могу». Кстати, именно потому, что слово «любовь» имеет, наверное, сто различных значений, подобного рода разговор вообще не имеет смысла, ибо никогда не знаешь, что имеется в виду. Любовь к Богу и любовь к блинчикам Сюзетт; можно любить мать и испытывать то же чувство к собаке; или же любить Рембрандта и горячие ванны. Нет, я не люблю Мари, если уж тебя это так волнует. У меня нет ни малейшего желания держать ее за руку, совершать прогулки под луной или посвящать ей сонеты. Но я люблю ее губы, ее грудь, то, как она целуется. И вместе с тем ненавижу ее – ненавижу всей душой, как еще никого и никогда не ненавидел. С самого первого мгновения нашей встречи меня бесит все, что бы она ни сказала, что бы ни сделала. Ее самые первые слова…
К его величайшему удивлению, рассказывая о ней, Анри испытал странное облегчение, граничащее с восторгом. Он описал их самую первую встречу, инцидент с Пату, то, как она сказала: «Ну, ты и урод!», когда они остановились под уличным фонарем, ее тупость, грубость, жадность – и ее обворожительное тело.
– Только не спрашивай меня, как можно ненавидеть женщину и в то же время страстно ее желать. Этого я не знаю. Но вот одно знаю точно: ненависть является, пожалуй, одним из самых мощных возбудителей страсти, и занятия любовью в пылу гнева дают самые яркие, ни с чем не сравнимые ощущения.
Какое-то время он молча смотрел в потолок.
– Единственная проблема в том, что такая любовь не утоляет желания, не приносит ни облегчения, ни умиротворения, она не дает ничего и…
Он сел на кровати, потушил окурок и с невозмутимым видом налил себе еще коньяка.
– …и постепенно сводит тебя с ума.
Морис наблюдал за тем, как Анри залпом опрокинул в себя выпивку, и дождался, пока он поставит пустой стакан на подоконник.
– Ну и что делает ее такой неотразимой? – с сомнением спросил он, продолжая невозмутимо разглядывать друга.
На губах Анри заиграла вымученная улыбка.
– Я знал, что ты спросишь об этом. Уже, наверное, тысячу раз я задавал себе этот вопрос, но ответа на него не знаю до сих пор. Видишь ли, Морис, когда ты начинаешь постигать азы секса, то немедленно теряешь точку опоры. Ты уже не знаешь, где ты, не понимаешь, что с тобой происходит, и все вокруг тебя раздражает. Считаешь себя совершенно нормальным, самым благоразумным человеком на свете; и вдруг обнаруживаешь, что, оказывается, всего за два су можешь запросто стать садистом, насильником, педерастом или одним из маньяков. Секс подобен океаническим глубинам, где царит вечная тьма, в которой скрываются невиданные морские чудовища. Почему Мари кажется мне такой неотразимой? Этого я и сам не знаю. Другие-то ее таковой не считают. Она спит с мужчинами с четырнадцати лет, и еще никто никогда не терял из-за нее голову. – Он невесело усмехнулся. – Кроме меня.
Анри приподнялся на локте и пристально посмотрел на друга, из-за линз пенсне его карие глаза казались непомерно огромными.
– Представляешь, она сходит с ума по какому-то неотесанному сутенеру и никак не может влюбить его в себя! Так почему же мне она кажется неотразимой? Не знаю. Поначалу я думал, что, возможно, все дело в грации – она действительно обладает врожденной пластикой движений, которая сводит меня с ума. Жить с ней – это все равно что жить в со статуей Танагра. Но, разумеется, дело вовсе не в этом. Затем мне стало казаться, что меня влечет ее похотливость, то, с каким азартом, как извращенно она занимается любовью. Такая женственная, такая сексуальная… В ней есть некая поэтическая одержимость, некое низменное очарование…
Анри осекся на полуслове.
– Ну как, понятно я излагаю? Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь? А возможно, это ее безразличие. То, как она глядит на меня, словно на пустое место. Не думаю, что ты сможешь меня понять, ведь ты не калека, и уж на тебя женщины никогда так глядеть не будут. Но поверь мне, Морис, все гораздо глубже и сложнее, чем просто секс, это гордость – не как социальное явление, а простая человеческая гордость. Она смотрит на меня так, как, наверное, глядела бы на червяка или жабу, будто я лишь жалкое подобие настоящего мужчины. Именно такое надменное безразличие в два счета выводит из себя. Однажды я прочитал заметку о первом восхождении на Маттерхорн. Целых семь раз тот альпинист пытался покорить эту «ужасную гору», как называют ее швейцарцы. И когда, в конце концов, ему это удалось, у него спросили, почему он из года в год возвращался сюда и тысячу раз рисковал жизнью. И ты знаешь, что он ответил? «Потому что эта чертова гора смеялась надо мной!» Вот именно такие чувства я испытываю к Мари. Меня бесит, что я могу обладать ею, но не могу заставить испытывать хоть что-то по отношению ко мне. Она стала для меня безумием, навязчивой идеей; осязаемым воплощением того безразличия, презрительной жалости, которое я и прежде постоянно ощущал со стороны других женщин.