За окном сгущались сумерки, комната начала погружаться во мрак. Небо в огромном окне окрасилось багрянцем.
– А сейчас? – тихо спросил Морис.
– Сейчас? Мы словно два борца, запутавшиеся в одной сети. Стараемся изо всех сил сделать друг другу больнее. Она хочет привести сюда своих друзей, чтобы показать им невиданный феномен, богатого карлика, который дает ей по пятьдесят франков в день. Грозится бросить меня; унижает, всячески издевается надо мной. Мне же не остается ничего другого, как ненавидеть ее и заниматься с ней любовью. Ибо, помимо всего прочего, это и есть величайшее унижение для женщины, а потому прекрасный способ отмщения.
Еще какое-то время они оба молчали. Темнота расползалась по комнате, подобно огромному пятну.
– Ну и что ты намерен делать теперь?
Анри пожал плечами:
– Не знаю. Возможно, все как-нибудь само собой утрясется. Может быть, она скоро уйдет от меня, и все закончится. Или же я удивлю самого себя, наберусь храбрости и сам вышвырну ее вон… Или просто она мне надоест. Не знаю… Просто не знаю, и все…
– Это мои деньги, не так ли? Я их заработала! И потому могу делать с ними все, что пожелаю! – орала Мари, зловеще щурясь. – Естественно, я отдала их ему. Я люблю его, понял?! Просто схожу по нему с ума. А теперь я возвращаюсь к нему, чтобы уже никогда больше не видеть твою мерзкую рожу!
На лестнице она стала что-то напевать.
В тот день Анри наткнулся на сберегательную книжку, оставленную на полке ванной, и обнаружил, что Мари сняла со счета все свои сбережения. Его захлестнула волна ослепляющей ревности. В самых грубых выражениях он велел ей выметаться из его квартиры, даже замахнулся на нее своей тростью и наверняка ударил бы, не отскочи она проворно в сторону.
Это было две недели назад. Теперь же, когда у него больше не осталось сил злиться, место гнева заняла боль. Анри скучал, и час от часу его страдания усиливались. О да, поначалу он восхищался своей решимостью, уверяя себя, что давно пора было избавиться от нее. Но только легче ему от этого не становилось, телесный голод давал о себе знать. Воспоминания о ее маленькой груди, податливых бедрах превращали для него каждую ночь в настоящую агонию.
Он исходил лабиринты переулков Севастопольского бульвара в поисках Мари, заглядывая по пути в грязные бистро. Долгими вечерами просиживал в студии, пил и ждал ее, замирая всякий раз, когда на лестнице раздавались шаги. И наконец ему стало ясно: она не вернется никогда.
Тем утром – 27 мая – Анри сидел на краешке дивана, глядя на небольшой островок солнечного света на полу, когда на лестнице послышались шаги. И снова в душе затеплилась робкая надежда.
Нет, это была не Мари. Шаги были явно мужские – тяжелые, шаркающие, усталые.
Он поспешно вскочил с дивана, доковылял до мольберта и принялся выдавливать краску на палитру.
В дверь постучали.
– Входите!
Дверь открылась, и он радостно воскликнул:
– Винсент!
Анри выронил тюбик с краской и схватил трость.
– Когда ты приехал? Надолго? Да ты проходи, присаживайся на диван. Дай-ка посмотреть на тебя! Ну, как дела, как ты себя чувствуешь?
Он выпалил это на одном дыхании, невольно подмечая бросавшиеся в глаза перемены. Да, это был Винсент, но не тот прежний Винсент… Притихший, понурый, с потухшим, затравленным взглядом… Без папки, совершенно трезвый, сдержанный в жестах… Воспитанный, добропорядочный Винсент – человек, знающий себе цену, облаченный в новый костюм из магазина готовой одежды, который был ему явно тесноват, и в фетровой шляпе, напротив весьма свободно сидевшей на голове.
– Все в порядке, – бесцветным голосом отозвался Винсент. Он опустился на диван. – Рад снова видеть тебя, Анри. Я приехал вчера и провел целый день у Тео и Иоханны. Они назвали ребенка в мою честь, представляешь?
И только теперь он улыбнулся – это была восторженная, счастливая улыбка, озарившая его изможденное лицо.
– Нет, ты можешь себе это вообразить? Они назвали его Винсент – в мою честь! А какой это славный малыш! И такой же рыжий, как я.
Все еще продолжая улыбаться, он набил трубку и взглянул в окно.
– Солнышко припекает… Здорово, правда? – Его голос звучал отрешенно, словно он только что оправился после продолжительной болезни. – А в Арле оно печет постоянно. Наверное, это солнце довело меня до безумия.
– Зато у тебя наконец-то появилась возможность использовать столько оттенков желтого, сколько душа пожелает, – поспешно проговорил Анри. – Помнишь, как тебе хотелось всюду добавлять желтый, потому что это божественный цвет, а я еще тогда сказал тебе, что Корману больше по душе грязно-коричневый?
Первоначальная неловкость понемногу проходила. Возвращалась прежняя доверительность. Они улыбнулись друг другу.
– Винсент, я очень рад, что ты вернулся. Я часто вспоминал о тебе. Без тебя Монмартр стал совсем другим… Помнишь уроки у Кормана: грудино-ключично-сосцевидная и большая ромбовидная мышцы?
– Да. Мне следовало бы чаще появляться той зимой в ателье, вместо того чтобы рисовать дома и на улице. Я до сих пор очень слабо разбираюсь в анатомии.