– Не думаю, что от этого визита будет прок, – холодно проговорил он. Взгляд за толстыми линзами пенсне был совершенно спокоен, в нем не было страха. – Сожалею, что тебе не понравилась моя работа. Сожалею, что не могу гарцевать верхом вместе с тобой по Елисейским Полям. Я прекрасно понимаю, как тяготит тебя мое уродство, и уж можешь поверить, меня оно огорчает ничуть не меньше. Я не просил, чтобы меня рожали, и мне жаль, что я твой единственный сын, единственный наследник нашего рода. Знаю, ты не одобряешь меня, но ведь и я от тебя не в восторге. И я не боюсь тебя. Когда-то я тебя боготворил, но теперь – нет. Нам с мамой так нужна была твоя любовь, твоя поддержка и понимание. Нам было очень плохо без тебя, и ты предал нас обоих. Так что, если не возражаешь, давай не будем устраивать сцен и впредь портить друг другу жизнь. Что же до моих работ, то я буду подписывать их так, как сочту нужным, потому что это мои работы и мое имя, и даже ты не сможешь тут ничего изменить.
– Работа! – усмехнулся граф. – И это ты называешь работой? – Широким жестом он обвел развешанные на стенах холсты. – Порнография одна! Отговорка для того, чтобы напиваться и шляться по борделям и танцулькам!
– Да, я называю это работой! – с достоинство ответил Анри. – Но тебе-то откуда знать? Откуда тебе знать, что является работой, а что нет? Ты же сам никогда не работал. В нашей семье это было не принято. Еще бы, ведь работа – это слишком пошло, это удел буржуа и простолюдинов. А мы аристократы, белая кость! Мы выше всего этого. Мир обязан нас уважать, а мы никому и ничем не обязаны. Ведь мы такие благородные, в наших жилах течет голубая кровь, мы до такой степени стали рабами собственной гордости и предрассудков, что даже не замечаем собственной ненужности, а потому нам не остается ничего иного, как добивать беззащитных зверушек, гарцевать верхом на лошадях и, если повезет, доблестно умереть на каком-нибудь поле боя. Мы упиваемся славой своего имени, как будто уже сам по себе факт нашего рождения является величайшим мировым достижением.
Вот только правда жизни в том, что наш мир умер вместе с Версалем и Марией Антуанеттой, и, возможно, нам тоже следовало бы умереть вместе с ним. Сейчас же мы стали просто пережитком давно минувших времен, такими же ископаемыми, как динозавры. И такими же бесполезными. Вот ты обвиняешь меня в том, что я не гнушаюсь водить дружбу с проститутками. Ну да, а что в этом такого? И я очень благодарен им за то, что они не гнушаются мной. Разве мне приходится рассчитывать на благосклонность других женщин? Ты говоришь, что я пью. Да, пью! И что ни день, то больше. Почему? Да потому, что, когда пью, я забываю о своем уродстве, одиночестве и о том, что у меня постоянно болят ноги. А вот тебе хотелось бы оказаться на моем месте? Если бы тебе пришлось вот так ковылять с палкой? Думаешь, ты был бы от этого в восторге? Разумеется, я пью. И ты бы тоже запил, если бы, не дай бог, оказался в моем положении. У каждого из нас свои пути бегства от реальности. У мамы это молитва; у тебя – соколы и лошади. А у меня… у меня – коньяк! А что мне, по-твоему, остается? Провести остаток жизни в шезлонге? Я пытался. Это было невыносимо. Кстати, ты бы тоже долго не продержался.
Он замолчал и взглянул на отца.
Граф стоял неподвижно, замерев на манер изваяния. В его взгляде не было больше злобы и гневного блеска, теперь это был просто очень гордый и очень одинокий старик. В какой-то момент Анри показалось, что сюртук с атласными лацканами исчезает на глазах и его место занимают золотой шлем, сверкающие доспехи и щит с гербом Раймонда IV, графа Тулузского. За спиной у него развевались на ветру флаги крестоносцев и украшенные гербами знамена. Доспехи и мечи сверкали в лучах яркого солнца, со всех сторон доносилось конское ржание, пронзительные звуки походных труб…
Видение исчезло. И снова отец был просто парижским франтом в белых гетрах и шелковом галстуке. На мгновение Анри ощутил пронзительную жалость к этому взбалмошному феодалу, с рождением которого судьба запоздала на целых пять столетий, в результате чего он пришел в мир, где ему больше уже не было места. Ему вдруг захотелось взять отца за руку, сказать, что понимает его гораздо лучше, чем тот может себе представить, – его обиды, уязвленное самолюбие и бессмысленное преклонение перед прошлым. Анри очень хотелось сказать, что вне зависимости от своего физического уродства он сам все равно был и остается частью их исчезающей касты; что он тоже был Тулуз-Лотреком. Но к чему все это? Все равно ничего уже не изменить…
– Ну вот что, Анри, с меня хватит. – Голос отца стал словно чужим и отрешенным. – Больше мы не увидимся никогда. Делай что хочешь, живи как угодно, но только на мою помощь не рассчитывай.
– Я и раньше ее от тебя не видел, – с горечью в голосе проговорил Анри. – Так что иллюзий на сей счет не имею.
Граф церемонно приподнял цилиндр, словно раскланиваясь с совершенно незнакомым человеком, после чего с достоинством вышел из комнаты.