За этими протестами они скрывали свои собственные разочарования, свое революционное стремление к главенству над другими людьми, жалание стать элитой, мэтрами, аристократами хоть чего-нибудь, пусть даже всего лишь Общества независимых художников!
– А я против! – выкрикнул Анри, стуча тростью по столу.
– И я, – вторил ему Сёра, окутанный облаком табачного дыма.
Подобное заявление настолько шокировало присутствующих, что в комнате мгновенно воцарилась тишина.
– Да, действительно, – продолжал Анри, – люди смеются над нашими работами, ну и что? Ведь когда-то смеялись и над «Ночным дозором» Рембрандта, и над «Олимпией» Мане. Дурак посмеется, а умный поймет. Ведь смеяться гораздо проще, чем попытаться понять. Да, действительно, иногда среди прочих работ на наших Салонах попадается и редкостная мазня, но в то же время есть действительно великолепные работы, которые иначе как у нас никто никогда бы не увидел. И в конце концов, кем, черт побери, мы себя возомнили, чтобы решать, где хорошее искусство, а где плохое? Художники чаще всего бывают чудовищно несправедливы в оценке работ своих коллег. Микеланджело всячески принижал Леонардо. Давид высмеивал Ватто, Энгр – Делакруа. Импрессионисты стыдились Сезанна, а теперь Сезанн, в свою очередь, считает, что, кроме него, никто больше рисовать не умеет! Давайте же останемся самими собой. Пусть у всех будет шанс. Время само рассудит, кто из нас был великим художником, а кто им не был. И если уж вам так хочется обзавестись жюри, пусть нашим судьей станет Время.
В результате предложение с небольшим перевесом голосов было отклонено. Президент поспешно объявил заседание закрытым.
– Предлагаю побыстрее разойтись, – проговорил он, – пока еще какой-нибудь придурок не вылез с новым предложением.
Было уже за полночь, когда Анри вместе с Сёра направился к нему в студию, чтобы взглянуть на новую работу друга.
Февральским днем Анри сидел на высоком табурете в одной из комнат Музея современного искусства, помогая Сёра развешивать работы Винсента для открывающегося вскоре Салона Общества независимых художников. То есть он зачитывал номера из каталога, лежавшего у него на коленях, в то время как рослый пуантилист заколачивал гвозди в стены, ввинчивал шурупы с тыльной стороны рам и выполнял всю остальную работу.
– А это какой номер? – спросил Сёра, удерживая во рту гвозди.
– Двадцать восьмой. «Кипарисы». Немного левее, Жорж.
Сёра поправил картину на стене.
– Так нормально?
Анри прищурился сквозь толстые стекла пенсне.
– Замечательно. Иди и взгляни теперь на нее.
Сёра подошел к Анри, закурил трубку и, закряхтев, опустился на пол.
Какое-то время они молча разглядывали полотно Винсента.
Затем Сёра покачал головой и вздохнул:
– Черт возьми, просто ума не приложу, как он добивался такого эффекта. С оптической точки зрения все неправильно, но картина словно светится изнутри.
– Правда, похоже на языки зеленого пламени? – проговорил Анри, разглядывая буйные кипарисы Винсента. – Подумать только, он мог накропать вот такой шедевр всего за несколько часов! За те восемь недель, что провел в Овере, он нарисовал почти полсотни холстов. И еще хотел стать пуантилистом! Бедный Винсент!
– Пятьдесят холстов за восемь недель! – недоверчиво повторил Сёра. И тут же зашелся в надсадном кашле. Лицо его побагровело, и он не сразу смог отдышаться.
– Ты бы уж не запускал этот свой кашель, дружище, – озабоченно проговорил Анри. – Сейчас много ходит всякой заразы.
– Ерунда, наверное, я простудился в студии. Плита погасла, а заново растапливать ее было неохота.
Он снова оташлялся и вытер губы платком.
– Кстати, а ты слышал, что Гоген через месяц отправляется на Таити?
– Правда? – переспросил Анри, закуривая сигарету. – Ну, наконец-то. За последние десять лет он только и говорит, что о кокосовых пальмах и обнаженных туземках. Но вот увидишь, он вернется. Как и несколько лет назад, когда уезжал на Мартинику, помнишь? Собирался провести там остаток дней, но обнаружил, что летом там почему-то слишком жарко. И вкалывать на строительстве Панамского канала ему тоже как-то не понравилось.
– В его честь будет устроен прощальный обед.
– Не удивлюсь, если на станции будет играть духовой оркестр. Ему обязательно нужно быть в центре внимания.
Сёра искоса взглянул на него.
– Ты, кажется, его недолюбливаешь, не так ли? – Он усмехнулся.