– Но откуда ты знаешь, что не совершал? Все говорят, что он виновен.
– И уже этого практически достаточно, чтобы быть уверенным в его невиновности, – улыбнулся Анри, – но есть и другие факты.
Не спеша он принялся рассказывать ей об обстоятельствах этого трагического дела: о том, что эксперты не были уверены, был ли это почерк именно Дрейфуса, и о суде, проходившем в атмосфере строжайшей секретности, о явной фальсификации доказательств, предвзятости свидетелей.
– Нет, Мириам, – заключил он, осушая бокал и протягивая руку за тростью, – он не виновен. И к счастью, во Франции еще остались честные люди – пусть и не так много, – которые борются за то, чтобы исправить вопиющую несправедливость. Надеюсь, им это удастся. Только, боюсь, будет нелегко.
Когда он уходил тем вечером, Мириам взяла лампу со стола и вышла его проводить в конец узкого коридора.
– Не слишком-то интересное занятие, правда? – проговорила она, когда они остановились у лестницы. – Просто вот так сидеть у камина…
– Ничего лучшего я и желать не мог. Это был один из самых великолепных вечеров в моей жизни. Знаешь, в душе я все-таки ужасный домосед… Так я увижу тебя завтра? – И после короткой паузы добавил: – Ты еще не устала от того, что я безраздельно занимаю все твое свободное время? И тебе по-прежнему хочется…
– Шшш! Завтра. На том же самом месте, – быстро проговорила Мириам.
Ее взгляд был сродни нежному прикосновенияю. Ему очень хотелось взять ее руку и долго-долго не выпускать из своей ладони. Но вместо этого он лишь едва слышно проговорил:
– Спасибо тебе, Мириам.
Когда Анри стал спускаться по лестнице, она подняла лампу высоко над головой. Сердце ее сжалось от жалости, и она едва удержалась от горестного вздоха при виде того, как медленно, неуклюже он прокладывает себе дорогу вниз.
У подножия лестницы Анри ненадолго остановился, чтобы перевести дыхание и дать отдых ногам. Мгновение он созерцал безупречный овал ее лица, залитый желтым светом лампы.
Он радостно помахал рукой:
– До свидания, Мириам.
Когда же через две недели она предложила сходить в воскресенье в Лувр, Анри принялся жарко протестовать:
– Лувр! Это старое кладбище! Да кому вообще интересен этот Лувр?
– Мне.
– Разве ты не знаешь, что в Лувр ходят только туристы? Туристы, ну и еще, пожалуй, студенты-художники. Уверяю тебя, во всем мире не найти более унылого зрелища, чем эти комнаты, забитые статуями, мумиями, саркофагами и осколками мрамора. Очень похоже на склад огромного кладбища. Многокилометровые галереи, завешанные тысячами картин…
– Но, Анри, я люблю картины! Мне нравится смотреть на них. И мне хотелось, чтобы ты мне о них рассказал, объяснил, что делает полотна гениальными.
– Невозможно! Это все равно что просить объяснить, что делает женщину красивой. И вранье это, что все гениальное просто; наоборот, все чертовски сложно. Да и что в этом удивительного-то? Жизнь вообще штука не простая. Человеческий разум тоже не прост. То, что на первый взгляд кажется простым и привычным, на самом деле таковым не является. Математика вон тоже сложная наука.
– И именно поэтому ты непременно должен сводить меня в следующее воскресенье в Лувр и заняться наконец моим образованием, – заключила Мириам, насмешливо глядя на Анри прекрасными восточными глазами. – Если уж искусство действительно такая сложная и непостижимая наука, то у нас на это могут уйти целые годы! Представляю нас с тобой уже совсем старенькими, впавшими в маразм, но тем не менее продолжающими таскаться каждое воскресенье в Лувр, чтобы посмотреть на Мону Лизу.
– И даже не напоминай мне об этой ухмыляющейся флорентийской простолюдинке!
– А по-моему, она даже очень ничего, красивая… Но уж если тебе так не нравится…
Напускная покорность ее тона не скрывала непоколебимой уверенности в исходе этого спора. Анри не мог не заметить спокойной убежденности в собственной победе.
– Я сказал, никаких Лувров, и точка, – решительно объявил он. – И не воображай, что тебе удастся переспорить меня, подчинить своей воле и обвести вокруг пальца вот этой своей улыбочкой.
– Ну что ты, Анри, – возразила Мириам с видом оскорбленной невинности, – я и не думала тебе улыбаться.
– Тогда ты улыбалась кому-то другому, и это еще хуже.
Он погрозил ей пальцем.
– Знаю я эту твою улыбочку. Миссия тоже умеет так улыбаться. Так что, поверь, меня этим не возьмешь.
Мириам была так мила, сидя на полу, когда отблески света играли на ее темных волосах, освещая половину лица, а стройные ноги были сложены по-турецки под юбкой из саржи, что несколько мгновений он просто глядел на нее, совершенно забыв о ходе своих мыслей.
– Когда я говорю «никаких Лувров», то это означает именно то, что означает, – и не стоит спорить.
В следующее воскресенье они пошли в Лувр и с тех пор регулярно появлялись там во все выходные.